Я выпустила весло и обхватила ладонями лицо. Слезы полились с утроенной силой.
Если бы не Дэвид, то мы просто-напросто не выжили бы в Слипстоуне. Он подарил нам возможность хоть немного продержаться на плаву, хоть немного пожить. А теперь он рискнул собой ради нас. Возможно, для него это было геройским поступком. Это он так думал возвыситься у нас в глазах, хотя он, несомненно, уже столько раз спасал наши задницы и уже стал выше любого героя Марвел.
Но я не могла без Дэвида.
Я всхлипнула. Еще раз. И еще.
Вскоре я ревела в голос, въедаясь ногтями в кожу и царапая борт шлюпки.
– Аза, – Кир закатил глаза. – Мы что-нибудь придумаем. Мы вернемся за ним.
От его слов я разрыдалась еще сильнее, потому что, во-первых, к тому времени, пока мы доберемся до Серверной Каролины, Дэвида три раза успеет съесть туман, а во-вторых, не факт, что мы вообще доберемся до дома. В общем, хорошенько взвесив все «за» и «против» этого нытья, я прекратила плакать и уткнулась взглядом в горизонт, где еще час назад мы с Дэвидом поцеловались в первый и последний раз.
– Скоро будем входить в рифовый залив, – пробурчал Кир, – потом пройдем мимо скал, а потом идет полоса… Чудовищного омута? Что за дурацкое название?
– Уна постаралась на славу, – вздохнула я, утирая слезы. – Надеюсь, никаких чудовищ там не будет.
После я спрыгнула с борта, и, залезая под навес, свернулась калачиком и заснула.
Сны шли дурацкие. Опять же – обрывки воспоминаний. Мне снилось, как мы обнимались с Дэвидом, снились его ласковые прикосновения, его горящие, наполненные жизнью, большие грустные глаза, его красные губы, его скулы, выпирающие настолько, что больно смотреть. Снилась Сонька, такая живая, со вздернутым вверх носом и смешной челкой ровно до бровей. Она улыбается мне. Смеется. И я пытаюсь подойти к ним двоим, кричу, чтобы и они шли ко мне тоже. Я уже преодолеваю полпути, как вдруг их лица меняются в выражениях, и они шепчут: о, Аза, зачем ты закопала меня, Аза, почему ты бросила меня, мы же живые, Аза, Аза, Аза… И меня затягивает воронкой, уносит далеко-далеко от них, я кричу, вырываюсь, но, к сожалению, я бессильна против этого потока воздуха.
И я плачу.
И во сне, и наяву.
Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
Я приоткрыла глаза, все еще в каком-то тумане полудремы. Оторвала от досок замерзшую и донельзя отлежанную руку и отодвинула навес. Ничего. Глубокая ночь. Значит, показалось.
Я легла поудобнее и закрыла глаза, пытаясь уснуть.
Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
Что за…
Я снова открыла глаза, уткнувшись в грязно-белый брезент. Вот только этого мне не хватало.
Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
Черт, если это не прекратится, я не усну на протяжении всей ночи. Ругая весь белый и черный свет, я сбросила с себя одеяло, и отодвигая навес, резко развернулась. Послышался глухой удар обо что-то мягкое, а потом голос, «находящийся» сзади меня, громко выругался.
– Кир?! – я поджала под себя ноги.
– Нет, Аза, привидение! – еще больше рассердился юноша. – Я попытался поспать, а в итоге у меня лицо теперь вздутое, как шарик, так еще к тому же на нем теперь прекрасный отпечаток твоей подошвы!
– Ну прости, – я нашарила одну из сумок и вытащила спички. Нашла керосиновую лампу. Небольшое помещение, закрытое брезентом со всех сторон, скоро осветил мягкий желтоватый свет.
– Из «прости» лапши не сваришь, – вздохнул Кир, потирая больное место.
Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
– Ты слышишь?
Он скривился:
– Что?
Я кивком указала на предполагаемый источник звука, и Кир, прислушиваясь, поднялся на колени.
Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.
– Слышу, – наконец подтвердил он. – Посмотрим.
Он стал неуклюже карабкаться через вещи, наваленные здесь друг на друга, словно гигантская пирамида. Я поползла следом, преодолевая живописные барханы из еды, одежды и прочего быта. Так, с помощью друг друга, мы все же смогли выкарабкаться на палубу, ругая себя за то, что не разложили все вещи более-менее по-человечески.
Я устремила свой взгляд вперед, и первое, что ударило мне в голову, было осознание, что мы ослепли. Лодка плавно покачивалась на волнах, но стояла на месте. И тут до меня дошло: мы прибились к скалам.
Мы подошли к краю борта, и Кир забрался на корму, балансируя, как акробат верхом на канате.
Скалы напоминали бобовидные отростки, возвышающиеся над нами на десяток ярдов вверх. Из каждой тянулось что-то наподобие острых черных шипов, вытянутых, как струна, сливающихся почти воедино с черным небом. Вокруг них не росло ни единой растительности, и из океана торчала только голая, потрескавшаяся земля.