Над головой горели редкие звезды, откуда-то ласково пахнуло теплом. Рядом сидит Алена. Пусть злая, пусть обиженная, но любившая его… единственная, может быть, кто любил его искренне. Она выйдет сегодня отсюда одна — и забудет Сашу навсегда…
Ее плачущий голос звенел у него в голове:
— Саша, Саша, что мне теперь делать?! Ты понимаешь, что я не смогу без помощи, в чужом городе, и еще искать меня будут за ваши преступления?
— Ты будешь жить… — Он с трудом улыбнулся. — Решишь как-нибудь свои проблемы. А сейчас отстань от меня, пожалуйста…
— Эй, вы наверху, что ли? — заорали откуда-то со двора. Голос пьяный, язык заплетается: значит, обыватель какой-то, лезет не в свое дело. — Лучше спускайтесь сами! Все равно достанут!
Саша прикрыл глаза. Умереть не дадут спокойно. Он чувствовал, что умирает. Стало холодно, несмотря на душную ночь, спать захотелось. Он запахнул куртку и подтянул ноги. Странно сидеть вот так, под бесприютным сумеречным небом, на последнем этаже давно мертвого дома, покинутого даже призраками. Рядом Алена трясла его за плечо: «Саша! Саша! Не уходи, пожалуйста…» — все дальше и дальше молящий слезный голос. А звезды словно ближе. Он уплывал куда-то, понимал, что теряет сознание, и не знал, навсегда ли это, но страшно не было… спокойно очень…
Алена поднялась с колен и закрыла мертвецу глаза. Всхлипнула. Ну вот, осталась совсем одна. Мишаню наверняка тоже пристрелили, Юрика и Славика или убили, или забрали в милицию. Малолетки, которых таскал за собой Мишаня, — сами по себе, ей с ними нечего делать. Конец пришел их непобедимой банде — и ее красивой жизни заодно. Скоро ее заберут. У них тут все эти похищенные доллары и крест на цепочке, залезут сюда милиционеры, сразу все увидят. Спрятать надо вещдоки, причем немедленно. Алена, все еще всхлипывая, двумя пальцами отодвинула куртку на трупе. Вытащила из нагрудного кармана салфетку с золотом, потом с трудом извлекла доллары. Между прочим, жить на это можно долго и счастливо. Она заметалась по этажу в поисках места, где все это спрятать. Нашла рваный полиэтиленовый пакет, сгрузила туда награбленное и завернула. Потом ее осенило. Девушка легла на пол и тихонько поползла к краю — тому самому, где пол сначала опасно наклонялся, ничем не поддерживаемый снизу, а потом вовсе обрывался. Алена мало весит, и никто не сможет пробраться туда, куда сможет она. Если, конечно, не свалится.
Здесь нельзя было торопиться. Пол прогибался под ней, как диван, и вскоре Алена поняла, что если еще хоть немного продвинется, действительно провалится вместе с полом. Она, как могла, вытянула вперед руку, кончиками пальцев протолкнула подальше пакет со своим будущим богатством. Завалила его кирпичным мусором, которого здесь было в изобилии. Вот — теперь ничего не видно. Она так же аккуратно отползла назад, встала на ноги, отряхнула изрядно помятое и грязное белое платье. Прислушалась: внизу орали и шумели все больше. Спорили, не зная, как забраться на третий этаж. Здесь еще было тихо — как в другом мире. Сидел у стены мертвый Саша с закрытыми глазами. Ей стало страшно. Она вдруг испугалась того, что находится здесь, с покойником, одна!
Уж лучше попасть в тюрьму. Тем более что она, маленькая хрупкая девушка, без вещей и драгоценностей, побежавшая от них, доблестных защитников правопорядка, из обычного страха, вообще ни в чем не виновата. А теперь ей надо собрать все свое мужество, актерские таланты и идти дальше…
Алена неслышно спустилась на третий этаж, встала около стремянки и громко всхлипнула. Внизу затихли, потом нерешительно спросили:
— Кто здесь?
Алена зарыдала в голос:
— Ооооой! Он умер! Умер! Я боюсь…
20
Воздух над высокой травой плотный, осязаемый. Здесь царит полная тишина — будто Тоник внезапно оказался где-то в другом месте и смотрит на происходящее через иллюминатор. Только что он слышал, как кричат, визжат, матерятся перепуганные парни на платформе, — и вдруг словно отрезало. Он остановился, вытер кровь с разбитого лица и оглянулся.
Странное ощущение: он все видит и слышит, но… будто бы ничего не может запомнить. Вот его враги в панике, вот неподвижное привидение… Все это рядом — и безмерно далеко, не только в пространстве, но и во времени. Он, у иллюминатора, — растение, не способное слышать или видеть, а тем более — запоминать. От неприятного чувства у Антона закружилась голова, он попытался вернуться к реальности. Узкая тропинка в траве, неизвестно кем протоптанная, начиналась прямо под его ногами и убегала к забору, но Тоник шагнул напрямик, по траве, обратно к перрону…
Реальность вернулась резко, когда он оперся руками об асфальт, собираясь подтянуться. Вдруг появились все звуки, мысли, дуновения ветерка — словно Тоник вынырнул из небытия. Он сразу понял, что побоище Мишаниной команды с призраком уже закончилось. Каким-то непонятным образом время убежало вперед, кусок его минут в десять-пятнадцать стерся, потерялся — а он и не заметил…
Ветер по-прежнему гонял мусор по пустынным путям. На асфальте сидел, прижимая руки к животу, тощий мальчишка. На Тоника он не обратил внимания. Антон вообще не помнил этого подростка среди тех, кто пытался его убить. У самых дверей вяло шевелился и равнодушно щурился на солнце какой-то старый бомж. Потом он сосредоточился, с трудом поднялся на четвереньки и выполз в зал ожидания. Тоник придержал ему дверь.