Клер улыбнулась, внезапно наполнившись энтузиазмом от того, что она делает.
— Я не ожидала ничего другого, — сказала она. — Когда обед?
— Вы, люди, всегда едите. Я сварю тебе суп. Ты можешь есть его, продолжая работать.
Мирнин отложил свою книгу и пошел вглубь лаборатории.
— Не используйте тот же контейнер, что вы использовали для яда! — Заорала Клер ему вслед. Он махнул бледной рукой. — Я серьезно!
Она посмотрела вниз на машину. Вспышка интуиции исчезла, но волнение оставалось, и она начала отвинчивать следующую часть. Она была измучена, и она понятия не имела, сколько было время. Время не существовало в лаборатории Мирнина; лампы всегда горели. Там не было ни окон, ни часов, ни ощущения, как долго она она здесь простояла, возясь за этим столом.
Казалось, прошли дни. Она смогла присесть лишь тогда, когда отправилась в ванную — даже Мирнин признал, что он не думает, будто Амелия назначила для нее запрет на привилегии пользоваться туалетом.
Он продолжал приносить ей чашки с разными вещами. Суп, когда она была голодна. Кофе.
Содовая. Однажды, незабываемо, стакан апельсинового сока, на вкус, как солнце — по крайней мере, насколько она могла вспомнить солнце.
Она так устала. Она уже едва могла удерживать свои инструменты, а ее руки стали неуклюжими и болели. Ее спина горела. Ее ноги дрожали от усилия стоять ровно. Она не могла работать сидя, поскольку стол располагался высоко, и, когда она пыталась остановиться и присесть на мгновение, Мирнин всегда была там. На этот раз, когда она двинулась к стулу, он вдруг издал яростный крик, и отбросил его назад, через половину лаборатории, где она ударился и покатился с шокирующим шумом.
— Нет! — Рявкнул он.
— Не спать. Вы думаете, мне нравится это?
— Я не могу это сделать! — Воскликнула она, и почувствовала, что слезы жгут ей глаза. — Мирнин, я так устала! Мне нужно сесть, пожалуйста, дайте мне сесть! Амелия не узнает!
— Узнает, — раздался голос из тени, из двери одного из помещений для хранения. Клер моргнула и сосредоточилась — там стоял Оливер, прислонившись к стене. — У тебя всегда будет наблюдатель, Клер. Ты выбрала это наказание, и теперь тебе придется его пережить. Лично я думаю, что это маловероятно — я думаю, что ты провалишься задолго до того, как ты закончишь работу, и мы оба знаем, что Амелия не может позволить себе проявить к вам милосердие. Если ты провалишь, даже к лучшему. Я никогда не соглашался с этой сострадательной чушью. — Его голос звучал нервно, и по-прежнему сердито, что она не в клетке посреди Площади Основателя в ожидании костра.
Она почувствовала такой горячий прилив ненависти, что ее затрясло. Если бы у нее был кол, она бы использовала его на нем, не думая о последствиях. Она вернулась к работе. Она не знала как, но знала, фокусировалась так яростно, что каждая часть отпечатывалась в ее сознании, каждая блестящая металлическая поверхность. Должно быть, прошло несколько минут, или часов, когда она почувствовала, что Оливер исчез, Мирнин все еще был здесь. Он отодвинул все стулья, и расстояние в несколько футов, казалось, слишком далеким, чтобы пытаться его преодолеть. Она не была уверена, что смогла бы сделать это, даже если бы осмелилась.
Мирнин расхаживал по другую сторону лаборатории, опустив голову и скрестив руки на груди. Он выглядел взволнованным. Ее усталость вырисовывала странные линии вокруг него, зазубренный цветной образ, который, казалось, растекался, как маслянистые радуги. Он что-то бормотал. Ей пришлось напрячься, чтобы расслышать его.
— Я никогда не говорил этого, — говорил он. — Никогда не хотел, чтобы это произошло. Не могу терпеть это, видеть ее страдания. Надо что-то делать, что-то делать… Что мне сделать?
Что я могу сделать…?
Клер подумала, что он говорит о ней, но затем, он остановился и вытащил маленький золотой медальон из кармана. Он открыл его и уставился на картину. Его лицо осунулось и отразилась мука, и она видела его в таком состоянии, настаивал ее усталый мозг. Еще в старые добрые времена, до того как ему стало лучше, у него был эпизод, как этот.
Это было совсем не о ней.
Это было об Аде.
— Так жаль, — Мирнин шепнул фотографии в медальоне. — Я никогда не хотел, чтобы это произошло. Я никогда не хотел причинить тебе боль. Но ты была так больна. И это было так просто.
Клер попыталась сдвинуться с места, и ее ногам грозил крах. Она оперлась о край баланса, и опрокинула стеклянную мензурку, которая откатилась в сторону и разбился о каменный пол.
Мирнин обернулся, и его клыки вышли наружу. Именно это случилось с Адой, подумала она, и почувствовала ужасное чувство неизбежности. Она почувствовала себя больной и слабой, и он не мог помочь сам себе. Как он не мог помочь себе сейчас.