Она медленно подняла голову и взглянула на статую. Высеченная из белого камня богиня, выше человеческого роста, величественная, внушающая страх и почтение даже среди неверующих, смотрела перед собой, в сумрачную даль огромного храма.
Лабиту, конечно, знала некоторые уловки, к которым прибегали жрецы. Народ верил, что изваяние меняет выражение лица, что богиня порой смотрит гневно, порой — милостиво, с приятной улыбкой, а порой — равнодушно. Словно не слышит вопросов и мольбы. Жрецы тогда объясняли, что принесенная жертва была слишком мала или неугодна. Иногда взор богини был устремлен вдаль, а иногда каждый из собравшихся мог бы поклясться, что статуя смотрит прямо на него и только на него.
Все зависело от количества и расположения зажженных лампад. Об этом знали лишь жрицы-девственницы и несколько жрецов, допущенных к тайне. Сколько лампад должно гореть и в каких местах их следует ставить, решала лишь сама Лабиту перед каждым богослужением. Иногда легким движением зеркал из полированного серебра, развешанных на колоннах близ статуи в качестве украшения, на глазах у толпы внезапно меняли выражение лица богини.
На этот раз, при нужном свете всего двух лампад, легкая, милостивая улыбка должна была коснуться уст богини, а взор ее — быть обращен на жертвенный стол. Но лик ее оставался суров, а взор устремлен вдаль.
Лабиту внезапно охватил трепет. Знание уловок, к которым прибегали в храмах, нисколько не умаляло и не колебало ее веры в существование и всемогущество богини. Все это было необходимо для простонародья, которому нужно нечто зримое и в то же время непостижимое, нечто, что укрепляет веру, не умаляя святыни, ибо имело к ней не больше отношения, чем ночная тьма к солнцу. Уловки с освещением лика изваяния могли в лучшем случае насмешить богиню, если она вообще обращала внимание на подобные людские глупости.
И все же камень, из которого была высечена статуя, должен был повиноваться воле человека. Почему же сегодня, именно сегодня, выражение лица богини не изменилось в соответствии с освещением?
Она вскочила и дрожащими руками зажгла еще несколько лампад. Теперь богиня должна была гневно нахмуриться и смотреть прямо на людей. Нет, ее лик оставался бесстрастным, далеким.
Лабиту подскочила к зеркалу и сдвинула его тайным способом. Теперь, будь в храме люди, они бы поклялись, что изваяние улыбается. Но сегодня выражение его лица не изменилось.
Жрица набросила на волосы квеф, поспешно зашептала молитву и потянулась за курильницей.
Это была смесь миробалана, деллия и сандарака. Она давала одурманивающий дым, который толпа во время богослужений вдыхала с упоением. Запах садов богини, где обретут покой души ее последователей. Запах, угодный богине и обращающий ее милостивое внимание на просящего. И на этот раз богиня не соизволила изменить направление взгляда, не обратила внимания на курения. Лабиту бросала их целыми горстями в огонь, пока вокруг нее не поползли тяжелые, дурманящие клубы дыма, вьющиеся серыми струями. Волнистые испарения то сгущались, то растекались по сумрачным уголкам святилища, то окутывали голову изваяния, словно квеф. Но квеф этот, казалось, был знаком скорби и немилости. В кажущейся неподвижности воздуха эти медленные, словно нехотя плывущие клубы дыма были почти зловещи.
Лабиту лихорадочно прошептала следующую молитву и потянулась к другой, богато украшенной шкатулке. Она вынула полную горсть драгоценных, дороже золота, кусков электрона.
Она знала, что один из этих кусков обладал поистине необыкновенной ценностью. Волею богов, непостижимой и внушающей трепет тайной, в середине легкого камешка застыло отчетливое изображение насекомого. Это, конечно, будет самая угодная жертва для богини.
Она зачерпнула золотистые чудесные камни из шкатулки, не глядя, что берет. Если в ее руке окажется тот самый таинственный кристалл — это будет доброе предзнаменование. Знак, что богиня слышит ее молитвы и милостиво расположена.
Она медленно разжала ладонь и взглянула. Заветного камня в руке не оказалось. Зато она зачерпнула два хорошо знакомых куска электрона красного цвета. Она помнила их, потому что были даже опасения, настоящий ли это, угодный богам электрон, или нечто иное. И не помешает ли такой цвет при его сжигании перед изваянием. Клейтомах, продававший храму свежепривезенный с Туманных морей электрон, упрямо твердил, что это как раз самая ценная разновидность, что шлифовщик Лестерос сделал из подобранных по цвету камней ожерелье, которое стало любимым украшением Алсинаи, дочери фараона, и стоило три таланта.