Но жрец Биготон холодно возразил, что электрон такого цвета не может быть угоден милостивой богине жизни, плодородия и любви. И ему удалось сторговать его очень дешево. Позже он сомневался, будет ли такая жертва вообще угодна, пока сама Лабиту не решила, что жертва будет принята милостиво, но только в священную ночь.
Поэтому красные, похожие на рубины, камешки остались в шкатулке, где их тщательно хранили.
Теперь оба они попали ей в руку. Это должен быть знак. Несомненный знак. Но чего?
Лабиту снова огляделась. На основании статуи, на ближайших колоннах повторялся один и тот же мистический знак Танит — треугольник, увенчанный кругом, с двумя изогнутыми руками. Народ знал, что это знак богини, который нельзя повторять, ибо это навлечет несчастье. Высшие жрецы знали, что это лишь видоизмененный египетский иероглиф, означающий жизнь. Ибо Танит, богиня плодородия и любви, — госпожа жизни.
Лабиту вдруг склонилась перед изваянием, оставила обрядовые жесты и ритуальные молитвы и начала просить — горячо и просто, как обычная женщина.
Раз и другой, жестом благочестивых, когда они поминали чтимое божество, она поцеловала собственную правую ладонь. Она уже не поднимала глаз на статую, даже зажмурилась, лишь горячо шептала:
— Не карай, Баалат. Ты понимаешь, ты знаешь. Ты — богиня любви, ты не станешь мстить. Я… я ведь из-за любви. Из-за любви, что сильнее страха даже пред тобой, о, Астарта, Милитта, Тирата, Анаитис! Но ты милосердна и справедлива, Баалат, тысячей имен взываемая, вечно милостивая. А если… если ты должна карать, то карай меня. Только меня, не этот город, что чтит тебя через луну, звезду Хабар и воду. Который чтит тебя жертвой девственности наших дев. Который чтит тебя покорностью женщин в священную ночь и искренними дарами круглый год. Да будешь ты прославлена в веках, ты, что еси и будеши. Ты, что…
Она осеклась, чувствуя, что простая, доверчивая молитва невольно переходит в слова ритуала, повторяемые так часто. Внезапно Лабиту вскинула голову и почти с вызовом воскликнула:
— Ты уже караешь! Ты безжалостна! Ты знаешь, Баалат! Во мне пылает кровь, однажды неосторожно пробужденная! Мукой стали для меня одинокие ночи, и мукой — самые сладостные воспоминания! Мукой стало ожидание, и мукой — встреча с ним! О, ты ужасна, возлюбленная Баалат! Кровь бунтует при виде любого мужчины! Я уже не знаю, что такое покой, что такое дарующий отдых сон! Ты сделала врагом мне мое тело, мою молодость, мою красоту! Ты знаешь, Баалат! Но если так нужно, сжигай меня и терзай воспоминаниями, но не отнимай трезвого рассудка у моих мыслей и деяний! Ибо они нужны этому городу, который хочет защитить твои святилища! О, Танит бессмертная, пусть мой грех падет лишь на меня! Не на город! Ты не обманута и не осквернена, ибо что я значу пред тобой! Прими, о, прими милостиво жертву и яви милость твоему городу!
Она бросила янтарь в огонь и зажмурилась. Спустя мгновение знакомый, резкий, но все же приятный запах начал одолевать благоухание курений.
Лабиту взглянула вверх. Дым уже не окутывал голову изваяния, лицо богини было ясным, и глаза смотрели милостиво, хотя она и не меняла освещения.
— Танит бессмертная милостиво приняла жертву. Электрон расплавился и сгорел ровно, — услышала она голос за спиной и поспешно обернулась, чувствуя одновременно удушающий страх.
Жрец Биготон стоял в смиренной позе у ближайшей колонны, благоговейно склонив голову.
Он вошел бесшумно. Это нетрудно. Но когда он вошел? Что он слышал из ее заклинаний и молитв? Наверное, ничего лишнего, ибо он говорит спокойно, положенным в храме полуголосом:
— Прости, пречистая, что осмеливаюсь прервать твои моления, но достопочтенный Абсасом прислал вольноотпущенника. Просит на сегодняшний вечер шесть гедешот, которые на пиру, что он устраивает, исполнят угодные богине танцы, а затем останутся для гостей.
— Абсасом? — Лабиту с трудом заставила себя сохранить спокойствие. — Абсасом осмеливается устраивать большой пир?
— Так и есть, пречистая. Но он приглашает на него всех, ну, хм… новых. Всех, кто близок к вождю.
— Хочет расположить их к себе.
— Несомненно, пречистая.
— Хорошо. Пусть наши гедешотим идут. Абсасом должен принести щедрую жертву для храма.
Жрец поклонился, но не уходил.
— Достопочтенная Элиссар вопрошает, какой день будет наиболее подходящим для принесения богине молебной жертвы.