— Ты должна сразу по возвращении прийти сюда и рассказать обо всем! Немедленно! — Она едва выговорила эти слова, но Херса приняла их тон за гнев по непонятной ей причине и поспешно, с облегчением удалилась.
***
Небо на востоке еще не предвещало и слабейшим отблеском приближение дня, когда Херса вернулась и, помня суровый приказ, явилась во дворец, требуя немедленно допустить ее к верховной жрице. Не успела изумленная и нерешительная иеродула двинуться к кубикулуму, как Лабиту уже появилась в прихожей. Она была полностью одета, как и прошлым вечером, а значит, верно, и не ложилась вовсе. Лишь лицо она закрыла квефом до самых глаз. Глаза ее блестели, ввалившиеся, с темными кругами.
— Ты здесь? — голос был глухим, почти безразличным. — Говори!
Когда ошеломленная девушка молчала, Лабиту порывисто подошла к ней. Херса была раскрасневшейся, волосы ее в беспорядке, и чуткие ноздри Лабиту уловили исходивший от нее запах вина, пота, едких благовоний — запах разврата.
Жрица отшатнулась, хотя руки ее дрожали от едва сдерживаемого желания схватить за шею и задушить эту дрянь, которая с Гидденемом… которая посмела… С трудом она прошептала:
— Говори. Был на пиру Гидденем?
— Был, Баалат, — тихо ответила Херса.
— И… что? Он выбрал тебя?
— Как ты велела, Баалат. Я постаралась…
Голос Лабиту становился все более хриплым, когда она спрашивала:
— Что он говорил, что делал, что ты заметила?
Херса послушно начала рассказывать, хоть и тихо, и сбивчиво:
— Он… он был пьян… Он потащил меня, сорвал столу…
— Что он говорил, меня волнует, что он говорил!
— Да, Баалат. Я старалась запомнить. Но сперва он ничего не говорил. Только поднял мне левую руку, внимательно осмотрел кожу под мышкой и лишь потом крикнул: «Родинок нет! Чистая кожа!» А потом добавил: «Я могу любить тебя!»
Лабиту нетерпеливым жестом отослала изумленную Херсу, которая хотела ведь рассказать, как Гидденем, утомленный любовным безумием, лежал рядом и шептал: «Сегодня богиня не будет карать. Это, верно, знак, что она простила. Ибо ты гедешот, а знака у тебя нет. О, сегодня я буду спать спокойно». Она хотела рассказать, как, вопреки этим словам, воин внезапно вскочил среди ночи и выбежал, а она, недолго подождав, тоже ушла, как и велела верховная жрица. Лабиту хотела, чтобы ей рассказали все, ждала, а теперь прогоняет после нескольких слов.
Лабиту осталась одна. Она машинально натянула квеф еще плотнее на лицо, придерживая его рукой. Недвижимая, с опущенной головой, она долго пребывала в задумчивости.
Наконец она подняла веки и медленно оглядела комнату, как человек, вернувшийся после долгого отсутствия, решительным шагом подошла к серебряному зеркалу, подняла руку и долго, внимательно разглядывала родинки. Они были темными, маленькими, как чечевичные зерна. Прижженная в течение нескольких дней кожа должна была оставить темные шрамы, похожие на родинки.
Она схватила каламистр — римские щипцы для завивки волос — и стала нагревать его над пламенем лампады. Она держала его долго, пока железо не стало фиолетовым, предвещая, что вот-вот раскалится. Тогда она снова подняла левую руку и решительно, смело приложила раскаленное железо к телу. Кожа зашипела, нечеловеческая боль пронзила каждый нерв, но Лабиту не переставала улыбаться. Лишь когда обе родинки исчезли, выжженные вместе с немалым куском кожи, — она отняла щипцы. Она глубоко вздохнула и умело принялась обрабатывать ожог оливковым маслом и специально приготовленной смолой стираксового дерева.
В тот же день, закутанная в широкий плащ, накрашенная так, что никто не мог заметить ее бледности, она велела нести себя в лектике в дом Бомилькара, крупнейшего торговца рабами. Там она сказала, что ей нужна новая гедешот для храма, и, зная о привозе новых невольниц, она хочет выбрать себе одну из них. Заплатит не торгуясь.
— Нет, пречистая, — прервал ее Бомилькар. — Тебе не нужно платить. Для меня честь и счастье, если я могу хотя бы такой малый дар принести храму покровительницы города. Выбирай, сколько нужно. Двух, трех… только в молитвах шепни богине, что Бомилькар всегда ей верен. Ей и городу.
Но Лабиту выбрала лишь одну невольницу. Она не взглянула ни на светловолосых скифянок, ни на великолепно сложенных, высоких, прекраснейших девушек из Колхиды, ни на темнокожих арабок или подобных изваяниям нубиек. Она выбрала темноволосую сириянку, знающую финикийский язык и ничем не примечательную.