Кериза улыбнулась, но лицо ее просияло лишь на миг; она расспросила Кадмоса о походе и тут же посерьезнела. Медленно идя рядом и прижавшись к боку жениха, она заговорила.
— Знаешь, что случилось? Пришлось закрыть нашу канатную мастерскую. Нет волокна. Этот толстяк Балетсор утверждает, что уже продал все запасы, какие у него были.
— Лжет или говорит правду?
— Думаю, лжет, но проверить трудно. Мальк был вынужден приостановить работы. Отец ходил к Гасдрубалу, тот обещал, что потребует от судовладельцев привезти все необходимое, но когда это еще будет. Машины не достроены, Мальк рвет на себе волосы от отчаяния. То же самое у Эоноса. Галеры, в конце концов, могут идти и на веслах, но машины без канатов — это просто груда бревен.
— Проклятье! Но и на это найдется управа, Гасдрубал что-нибудь придумает. — Кадмос утешал любимую, хотя и сам помрачнел. Постоянно новые трудности, новые задачи. Не так-то просто вооружить и подготовить к битве огромный город.
— А ты откуда возвращаешься? — спросил он, желая перевести мысли на другое.
Кериза рассмеялась.
— Я шла за вами от самых ворот. Только ты не соизволил меня заметить, великий шалишим. А теперь вот ждала, пока ты выйдешь.
— О, любимая, не смейся надо мной.
— Я и не смеюсь. Просто я знала, что, пока ты не уладишь свои дела, у тебя не будет для меня времени. Поэтому я предпочла подождать, милый мой…
Они шли все медленнее по почти пустым улицам. Уже спускались сумерки, но отблески золотой зари еще озаряли дворы и переулки. Кадмос снял шлем и с наслаждением остужал разгоряченную голову, глубоко дышал и, казалось, наслаждался очарованием мгновения.
Кериза взглянула на его слипшиеся от пота, примятые шлемом волосы, рассмеялась с нежной лукавостью и с почти материнским жестом погладила эти непослушные пряди. Но это внезапно ей кое-что напомнило.
— Знаешь, любимый, я снова причесываю дам. Что поделать, это не работа для города, но как-то зарабатывать надо, потому что отец совсем забросил мастерскую, вечно занят своими великими и важными делами, а раб без присмотра совсем разболтался. А все сейчас такое дорогое.
Кадмос, уже некоторое время живший беззаботной жизнью высшего офицера, почти забыл о народных тяготах и потому удивился.
— Что ты говоришь, Кериза, так не должно быть. Стань моей женой, и твои беды кончатся. У меня достаточно денег, и жить нам будет где. Кериза, мы будем счастливы, и тебе больше не придется заботиться о таких вещах.
Девушка со смехом приложила палец к его губам.
— Тихо, любимый. Ты же знаешь… Мы ведь решили, и ты согласился, что не будем жить вместе, пока римляне не отступят. Ты согласился.
— Но тогда… Нет, Кериза, тогда не было дороговизны, твой отец зарабатывал, у тебя не было столько забот.
— Я причесывала дам, как и сейчас. О, любимый, не проси. Я не хочу, чтобы у тебя сейчас в мыслях было что-то, кроме маханата и битвы. Ни забот, ни волнений, которые отвлекали бы тебя от дел. Ничего, любимый, я справлюсь.
— Тогда хотя бы прими от меня золото. У меня его много. И еще получу за эти доспехи, что мы принесли. Гасдрубал щедро награждает.
Кериза прервала его, на этот раз серьезнее:
— Нет, Кадмос. Это… это было бы для меня… мучительно больно.
— Что ты, Кериза? Как ты можешь так говорить? Мы ведь любим друг друга. В этом ты ведь не сомневаешься?
Но она снова приложила пальцы к его губам, и Кадмос, забыв обо всем, принялся целовать ее руку.
Кериза вдруг кое-что вспомнила.
— Отец сказал, что сегодня вернется очень поздно.
Кадмос ответил с досадой:
— Да, завтра в храмах снова зазвучат трубы. Гасдрубал хочет, чтобы народное собрание ясно высказалось по поводу рабов, желающих сражаться. Но что-то слишком часто эти собрания. Люди то и дело бросают работу, или же за них все решают крикуны, которые работать не хотят.
30
Они выступили до рассвета, в сверкающую звездами, бодрящую прохладой ночь. Луна уже скрылась за недалекими горами Хутны, но Хабар, звезда богини, сияла ярко, а это сулило удачу.
Гасдрубал остановил коня у ворот Ганнона, зорко осматривая проходящие отряды. Рядом с ним стоял Баалханно в золоченом доспехе клинабара и несколько приближенных офицеров. В свите вождя всеобщее внимание привлекала избалованная и капризная Абигайль, происходившая из одного из первейших родов. Заявив, что коренные карфагенянки должны добиваться новых прав, она записалась в войско. Сама Элиссар, хоть и отнеслась к этому неодобрительно, поддержала каприз, считая, что это произведет хорошее впечатление в городе. Так эта первая амазонка, как называла себя Абигайль, оказалась рядом с Гасдрубалом и наконец-то должна была отправиться в поход.