— Да. Во всяком случае, вчера со стороны Тунеса, по приморской дороге, пришел большой караван верблюдов от Тамугади. Привезли волокно для витья канатов.
— Я знаю об этом от Керизы. Завтра она снова должна выйти на работу.
Макасс снова склонился над своей скульптурой, но после нескольких ударов деревянным молотком по резцу остановился. Он начал бормотать:
— В руке у нее должен быть голубь. Но она не сказала мне — какой. Живой или уже принесенный в жертву!
— Какая разница?
— О, есть! И большая! Потому что если живой, то головка должна быть поднята, а если мертвый — опущена.
— Но это же машебот! Значит, голубь должен быть мертвым!
— Почему? Ведь верховная жрица велела и себя высечь здесь живой и молодой. Значит, и голубь должен быть живым.
— О, делай как удобнее!
Старый каменотес возмутился.
— Удобнее, удобнее! И так можно, и этак! Мне-то все по плечу, я все могу! Но речь-то о том, чтобы богов не оскорбить!
— Ну так спроси у жрицы!
— Конечно, придется!
Он осекся, так как в мастерскую внезапно вбежала Кериза. Она была взволнована, запыхалась.
— Отец, здесь не было Кадмоса? Посланцы Гасдрубала ищут его… Ах, ты здесь! Как я рада! Вечером какое-то совещание у вождя, ты должен там быть!
Она села на глыбу мрамора и с минуту тяжело дышала. Наконец простонала:
— Ай, плохо! Беда!
— Что случилось? — встревожились оба.
— То волокно, что привезли караваны, никуда не годится! Его проверяли и Антарикос, и Мальк, и Эонос… Канаты из него получаются жесткие, совсем негибкие! Для галер еще, в конце концов, можно использовать. Но для боевых машин — и говорить нечего! Эонос ломает руки! Но вы еще не все знаете! Сегодня утром две римские галеры подошли к самому берегу, осматривали город, а особенно порт. Потом повернули на юг. Эонос утверждает, что это разведка, что теперь подойдет флот и нападет! А наша цепь их не удержит! Нужны машины! Много тяжелых машин!
— Но они же уже есть! — перебил Кадмос.
— Но без канатов! Они бесполезны! Боги, что теперь будет? Если они ворвутся в порт…
— Надо закрыть вход! — воскликнул Макасс. — Собрать все суда, какие есть в порту, все рыбацкие лодки, все чаны и бочки, наполнить камнями и затопить у входа!
Он осекся, поймав возмущенный взгляд дочери. Конечно, это можно сделать. Это защитит город от атаки флота, но… это также сделает невозможным выход в море собственного, с таким трудом строящегося флота! Сделает невозможным подвоз с моря, уничтожит торговлю. Сколько же трудов, сколько времени понадобится, чтобы расчистить такой заваленный вход, чтобы поднять из глубин затопленные, тяжело груженые суда?
— Это невозможно! Это гибель! — пробормотал Кадмос.
Все трое с минуту сидели, погруженные в тяжелую думу. Наконец Кадмос медленно поднялся.
— Я иду к Гасдрубалу. Может, все-таки что-нибудь придумается. Хотя бы вылить на воду масло и, когда римляне подплывут, — поджечь!
— Масла все меньше, и оно очень дорогое! — пробормотал Макасс, качая головой. — Сколько же бочек пришлось бы вылить! А еще… Ну, осторожней! — Эти последние гневные слова были обращены к рабу, который как раз входил в мастерскую, неся на плече какие-то шесты. Он так неловко разворачивался, что концом шеста зацепил прическу Керизы. А девушка в обычные дни заплетала свои длинные, пышные волосы в косу и укладывала на затылке, скрепляя лентой. Теперь лента лопнула, и коса упала на спину, достигая самого камня, на котором сидела Кериза.
В первый миг она вскрикнула от боли, машинально потянулась к волосам и застыла в этой позе. Медленно залил ее лицо густой румянец, веки опустились, в глазах заблестели слезы, но губы сжались в твердую линию решимости. Она заговорила тихо, сначала с сомнением, но после нескольких слов все смелее:
— Нужны канаты! Срочно нужны! Без них нам грозит поражение! А… а из волос они разве не подойдут?
— Самые лучшие! — фыркнул Кадмос. — Да где ж их взять? Тех нескольких десятков коней, что есть в городе, не хватит и на три каната для двух баллист!
— Я знаю! — лицо Керизы пылало румянцем. — Я знаю… Коней мало! Но нас, женщин, многие тысячи!
Последнее слово она выкрикнула с восторгом и радостью. Она подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза любимому.
— Нас многие тысячи! А женщины Карт Хадашта славятся прекрасными волосами! О, мои вовсе не самые длинные.
— Ты, Кериза, не сходи с ума! — гневно перебил Макасс, поняв замысел дочери.
Прекрасные, ухоженные волосы — это было освященное обычаем украшение женщины, важнее девственности. Отдать девственность, пусть даже в священную ночь, в жертву Танит, было даже похвально, но остриженные волосы недвусмысленно означали позор. Лишь явным блудницам, и то самым дешевым, из портовых лупанариев, остригали волосы. А также преступницам, осужденным за особо тяжкие прегрешения.