— Чего же вы хотите?
Сихакар почти выкрикнул:
— Хотим? Спроси лучше, чего мы не хотим! Мы не хотим, чтобы изваяния наших богов стояли в преддверии храма Юпитера в Риме! Мы не хотим, чтобы наши дворцы…
— О, об этом и говори, а не о богах!
Сихакар тут же опомнился, лишь сощурил глаза и принялся терзать бороду.
— А ты думай как раз о своей богине! Когда римляне победят, твой храм будет разрушен, а обряды, вера, почитание богини — преданы забвению!
— А если мы примем римские условия?
— О, эти условия изменятся, станут легче! Сопротивление Гасдрубала пригодится на торгах! Мы переселимся, храм Танит будет отстроен заново, почитание ее сохранится… Ну, может, она и не будет главенствующей и первейшей, как здесь, но тебе ведь не важны жертвы и дары!
— Разумеется, не важны! Наш храм отдал все! Даже поднос, на котором покоился Абаддир!
Сихакар рассмеялся.
— Ну, это было не такое уж великое самопожертвование! Поднос был тонкий, а Абаддир — фальшивый!
Лабиту уже успокоилась и теперь тоже смогла улыбнуться, хоть и злобно:
— Ты так говоришь? Очень возможно, ведь этот камень был куплен как раз в вашем храме! За тройной вес золота!
— Вот как? Ну, тогда он настоящий! — с полным спокойствием заявил Сихакар. — Но мы должны говорить не об этом. Ты идешь с нами?
— То есть: буду ли я уговаривать Гасдрубала прекратить борьбу? Буду ли я призывать народ перестать сопротивляться требованиям Рима?
— Ты? Зачем ты? Пусть твоя богиня заговорит! Пусть ее изваяние подаст знак, пусть моргнет, нахмурится, а ты лишь истолкуешь это народу!
Лабиту прошептала:
— Танит меня больше не слушает! Статуя смотрит как хочет!
Сихакар злобно рассмеялся.
— Конечно! И ты знаешь, почему не слушает, и я знаю! Помни, быть беде, если об этом узнает народ! Элиссар не подкупишь! А когда она удостоверит то, что должна удостоверить… Ну, смерть заживо замурованной нелегка! Так что не будь ребенком и не упрямься! Лучше быть верховной жрицей в самом убогом святилище, чем сгинуть в подземелье великого храма, который, к тому же, скоро будет разрушен! Иди к Гасдрубалу…
— Пойду! Но я буду призывать его к более смелым действиям, к более ожесточенной борьбе!
Сихакар вскочил, но тут же снова сел. Из бороды он уже выдрал все искусно вплетенные пряди, теперь он ее терзал и покусывал.
Он сделал еще одну попытку:
— Опомнись! Ради глупой гордыни не рискуй жизнью, а также честью своей богини! Это последний миг для переговоров! Ты знаешь, что уже показался римский флот? Со дня на день они могут атаковать порт! А для машин нет канатов! Лишь несколько из них могут метать снаряды, и то небольшие. С той стороны мы беззащитны, и римляне об этом знают!
— Это ты донес?
— Кто донес, тот донес! Достаточно того, что они знают! А если возьмут город штурмом, то уже ни на что не надейся! Ты и сама это знаешь! Если же этот штурм затянется, то помни о гневе народа, когда мы заставим Элиссар…
— Довольно! — прервала его Лабиту своим обычным, сдержанным, величавым голосом. — Ты ошибся, Сихакар! Я верю в покровительство наших богов, и они даруют победу Карт Хадашту! Над твоими же гнусными обвинениями я смеюсь, а угроз не боюсь!
— Вот как? Посмотрим! О, теперь мы поговорим иначе! Теперь Элект заговорит открыто! Он и другие! А потом — обвинение, и Элиссар даст свидетельство…
— Не пора ли, достопочтенный Сихакар, на молитву в твоем храме? — спокойно прервала его Лабиту, вставая.
Жрец Молоха вскочил в ярости.
— О, ты еще пожалеешь, что отец не отдал тебя в детстве в жертву моим богам! Что ты родилась! Что жила! Ты еще заплачешь!
Лабиту сделала вид, что не слышит, но когда за взбешенным и изрыгающим проклятия Сихакаром сомкнулись завесы, она без сил, совершенно измученная, опустилась на свой клисмос.
33
Когда Кериза попросила принять ее, Лабиту велела немедленно ее впустить и выслушала спокойно, ничем не выдав пережитого только что волнения. И без колебаний решила:
— Эту мысль могла внушить тебе лишь вечно милостивая Танит! Так что радуйся и благодари богиню! Да, канаты необходимы для битвы, а взять их негде! Но и отец твой прав: древний закон и обычай велят стричь волосы лишь блудницам! Мы поступим так: с завтрашнего утра перед изваянием богини начнутся торжественные, беспрестанные моления. И во время этих молений жрицы будут остригать волосы всякой, кто пожелает принести жертву во спасение города и храма! И гнев богини падет на всякого, кто осмелится насмехаться или поносить их! Иди, отдохни! А завтра уже весь город будет знать, что делать. Это уже наша забота, слуг богини.