Даже Эонос приходил к Элиссар со своими заботами. На мысе Камарт испокон веков каждую ночь горел сигнальный огонь. Это было мудро и правильно, потому что берег там круто поворачивал, обрыв был страшный, а в воде у берега — множество скал. Без света плавание ночью в тех краях было бы очень опасным. А ведь именно там пролегал путь в Утику.
Так вот, за последние дни уже дважды стражники, следившие за огнем и подкладывавшие дрова, доносили, что какие-то неизвестные люди с закрытыми лицами нападали на них, обезоруживали, гасили огонь и запрещали разжигать его до самого утра.
По правде говоря — может, они и правы? Ведь сейчас только римские галеры могут плыть в Утику! И они плывут! И в связи с этим у него, Эоноса, есть такой план: перенести огонь вглубь суши, стадия на два. Вода у самой скалы там глубокая, корабли огибают мыс совсем близко. Если перенести огонь, то, может, какой-нибудь и налетит на прибрежные скалы? Пусть Зебуб принесет их в жертву Мелькарту и рыбам!
Элиссар осудила этот замысел и почти гневно упрекнула Эоноса в том, что он хочет сражаться способами, достойными разве что пиратов. Только Зебуб мог бы радоваться таким деяниям, а ведь город, сражающийся за свободу, не отдаст себя под его покровительство! За великую цель можно бороться лишь достойными средствами.
Молодой кораблестроитель ушел, с почтением выслушав наставления и упреки, но Элиссар чувствовала, что он не убежден. И это-то ее и тревожило. Муж мыслит лишь по-солдатски: у неприятеля столько-то людей, столько-то машин, столько-то кораблей — чтобы его победить, нужно иметь столько-то и столько-то! Баалханно вообще не умеет думать, только слушать. Жрецы Молоха требуют разрешения на торжественное принесение в жертву богу всех римских пленников. Лабиту хочет снова объявить священную ночь, а Эонос — перенести в другое место сигнальный огонь на мысу, чтобы разбивались корабли. Разве это достойные средства? Неужели они все забывают о самом главном: что в битве, на которую поднялся народ, дабы героически защитить свою свободу, самое свое существование, — все решит милость богов-покровителей! А ее снищут не кровавыми жертвами, не развратом или коварством, но твердой стойкостью, самопожертвованием и праведной жизнью!
Она взглянула на сыновей. Доверенная рабыня доносила ей, что при первом жертвоприношении детей (так подло подтасованном! и эти люди хотят, чтобы боги покровительствовали им, хотя они их обманывают!) в народе уже роптали, что верховный вождь не отдал в жертву своего сына! Хотя детей для жертвы указывает оракул, народ догадывается, сколько при этом бывает обмана и что решают, скорее, жрецы Молоха. Хорошо проплаченные! Она, Элиссар, тогда не принесла никакой жертвы, но ведь жрецы и не потребовали ее сына! Правда, тогда это были явные счеты между партиями, а Гасдрубал держался в стороне, и ни одна из сторон не хотела его задевать. А теперь жрецы Молоха открыто выступают против войны с Римом. Конечно! Рассчитывают, что в случае переноса города на другое место их бог станет главным покровителем. Теперь они требуют жертв из пленников! Они знают, что Гасдрубал на это не пойдет. Тогда все неудачи они объяснят гневом Молоха, который не получил желанной крови, или… или снова потребуют детей. А тогда следует ожидать, что выбор падет на сыновей вождя. Для примера — так они это объяснят. Она почувствовала, как ледяная рука сжала ей сердце, и оно мучительно затрепетало. В огонь! Ее сыновья — в огонь! В эту страшную, раскаленную добела пасть чудовищного изваяния!
Она никогда не была свидетельницей этого страшного обряда, открыто осуждала его, но все же знала, как проходит жертвоприношение. Жрецы уверяли ее, что дети не страдают. Что их одурманивают каким-то напитком, так что они совершенно не понимают, что происходит, а потом — одно мгновение, и остается лишь облачко пара да горстка пепла. Что эти жертвы необходимы, дабы Молох был милостив. Ибо если он впадет в гнев, то может погибнуть весь город в крови и огне.
С этим она не могла согласиться; она почитала мудрого Эшмуна, или Мелькарта, чьему покровительству Карт Хадашт был обязан своим процветанием, или Танит, хотя некоторые формы культа этой богини вызывали в ней отвращение. Не раз она спорила со жрицами, что это, должно быть, какая-то ошибка, что одну и ту же богиню славят то как Танит, покровительницу жизни, чистую и возвышенную, то под именем Астарты как покровительницу чувственной любви, патронессу разврата, требующую столь особых обрядов и жертв. Это, несомненно, две разные богини, просто люди что-то перепутали и почитают их в одном образе. Сама она тоже никогда не произносила имя богини «Астарта», всегда употребляя лишь «Танит».