Есть и те, кто подстрекает намеренно. Те, кто утверждает, что позор наших дев и жен, как они называют жертву волосами, навлечет на нас еще больший гнев богов и приведет город к гибели.
— Я знаю. Жрецы Молоха, — тихо прервала ее Элиссар.
— Да. Есть и другие, но те шепчут и подстрекают усерднее всех. Говорят… говорят, они и впрямь боятся гнева этого страшного божества за обман, который они совершили при последнем жертвоприношении детей.
— Это правда. Это было отвратительно!
— Этот обман или сама жертва? — тихо спросила жрица.
— Ты знаешь, святейшая, что я думаю о некоторых наших обрядах, — спокойно ответила Элиссар.
— Знаю. И потому я пришла к тебе, достопочтенная. Ибо… выслушай меня терпеливо и благосклонно, о Элиссар, первая женщина Карт Хадашта!
Видя, что жена вождя вскинулась, жрица поспешно добавила:
— Так было всегда, хоть я и знаю, что ты не любишь это слышать. И тем более так сейчас, когда большинство наших дам либо покинуло город, либо сидит тихо, ожидая вместе с мужьями, пока народ забудет их подлость. Ты одна, достопочтенная, осталась той, кого все признают первой из женщин! Единственной, чей голос и суд много значат и решают!
— Зачем ты говоришь мне это, святейшая? Ты знаешь, я не люблю таких слов!
— О Элиссар, близится, как мне кажется, время, когда тебе все же придется высказаться. И в деле великом и важном!
— О чем ты? Я все еще не понимаю!
Лабиту на мгновение замялась. Она сделала вид, что поправляет квеф на волосах, чтобы опустить взгляд на мозаику пола. И заговорила тихо, медленно, обдуманно:
— Жрецы Молоха хотят отвлечь внимание людей от той, подложной, жертвы. Они хотят… ну, они хотят, чтобы народ поверил в гнев богов и невозможность обороны, но чтобы вина пала на кого-то другого. Они распространяют слухи, что это Танит оскорблена и гневается! Обвиняют, что, верно, одна из жриц утратила девственность! Они хотят… хотят потребовать, чтобы, согласно обычаю, чистота жриц была удостоверена достойнейшими матронами города. А это значит — тобой, достопочтенная Элиссар!
Она умолкла. Элиссар смотрела испытующе, но по сдержанному и спокойному лицу жрицы нельзя было прочесть ничего. Лишь этот опущенный взгляд…
После недолгого молчания Элиссар спросила:
— Ты думаешь, святейшая, что это… ну, что это помогло бы что-то раскрыть? Но ведь это означает смерть! Страшную смерть! Замуровывание заживо!
— Это означает нечто большее, достопочтенная, — все так же тихо ответила Лабиту. — Это означает подрыв веры в покровительство Танит, презрение и недоверие к нам, жрицам богини, это означает рост влияния жрецов Молоха, а значит — крушение боевого духа. Это может означать — сдачу города!
Элиссар удивленно выпрямилась. Действительно, жрица права. Многие боятся войны и готовы по любому наущению согласиться на требования Рима. Лабиту и ее жрецы — одни из самых верных соратников Гасдрубала. Народные трибуны, такие как Лестерос или Макасс, пользуются большим уважением, но не стоит обманываться — жрецы значат больше! Храм Молоха богат. В казну он пожертвовал мало. Большинство богачей принадлежит к проримской партии. Золото и голоса жрецов — без противодействия со стороны слуг Танит — могут в короткий срок изменить настроения народа. Уже трудности повседневной жизни и нехватка продовольствия охладили пыл многих. Лабиту права — это серьезное дело!
Она спросила, понизив голос:
— Ты знаешь, святейшая, о какой жрице идет речь? Может… может, она исчезла бы из города? И… и это обвинение…
— Справедливо, — холодно произнесла Лабиту. — И я знаю, о ком речь! Но сейчас она не может покинуть город.
— Почему?
— Потому что эта жрица — я! — Лабиту подняла глаза и спокойно взглянула на Элиссар.
Та испугалась и невольно отшатнулась.
— Ты? Верховная жрица? Это ужасно! О, из этого Сихакар соткал бы тяжкое обвинение!
— Да, на весь храм, на весь культ Танит…
Элиссар быстро овладела собой, обдумывая ситуацию. Через мгновение она начала:
— Этого нельзя доказать. Нельзя допустить этого. Разве что… разве что ты поклялась бы перед алтарем, что подверглась насилию! Тогда…
— Мне пришлось бы покинуть храм и город! Именно этого я и не могу сделать! А жрец Биготон, чье влияние непомерно бы возросло, слишком жаден до почестей и золота. Среди жриц нет ни одной выдающейся! Я не могу спасать себя лживой клятвой, когда речь идет о городе!
— Лживой клятвой, Лабиту? — тихо спросила Элиссар.
— Да. Я уступила не насилию, а собственной слабости. Ты женщина, Элиссар, ты меня поймешь.