Но я знал, что за этим фасадом всегда скрыта другая реальность. Многие из этих молодых людей могли быть связаны с тем, что поглотило Серафину.
Я подошёл к стойке ресепшена. Девушка, которая там сидела, больше не обращала на меня внимания.
Её взгляд был устремлён в экран компьютера, она явно ждала, когда я наконец уйду.
«Интересно, знает ли она больше, чем показывает?» — мелькнула мысль, но я решил не тратить на неё время.
Эти люди редко хотят что-то сказать, особенно таким, как я.
— Галерея, — сказал я вслух, вспоминая одну из записей. Там говорилось о выставках, о месте, где были выставлены последние работы Серафины.
Это был следующий шаг в поиске ответов.
Я вышел из академии, чувствуя на себе влажный ветер. Город снова погружался в серые сумерки, и тени становились всё длиннее.
Ответы были там, в этих тенях. И я был готов их искать.
***
Я проверил адрес ещё раз, сверившись с заметками, и, глубоко вздохнув, направился к двери. Галерея была моим следующим шагом.
Именно здесь я надеялся найти тех, кто мог поведать о Серафине Блустон больше, чем её безупречный публичный образ.
Что-то должно было выйти на свет — больше, чем сухие записи в её биографии.
Солнце пробивалось через высокие окна, заливая помещение мягким светом, и в этом свете мелькали пылинки, создавая иллюзию покоя.
Галерея выглядела безмятежно: блестящие деревянные полы, картины в идеальных рамках, приглушённые голоса посетителей.
Но за этой внешней тишиной скрывалось напряжение, едва уловимое, но ощутимое — смесь амбиций, скрытых интриг и искусства, всегда связанного с элитой Веридиана.
Мадам Эванжелин Дюбуá была воплощением грации.
Серебряные волосы, аккуратно собранные на затылке, взгляд светлых глаз — всё это выдавало годы, проведённые в мире, где каждый шаг был продуман.
Она знала, как выживать в этом городе, как лавировать среди социальных течений. Войдя в галерею, я сразу понял, что наш разговор будет не просто беседой.
Это был танец — она и я, каждый в своей роли. Я — детектив, она — галеристка.
Подойдя к Эванжелин, я сразу перешёл к делу, не теряя времени на формальности.
— Серафина Блустон, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. Я знал, что каждое слово должно быть точным, каждое движение — осмысленным. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах на мгновение мелькнуло напряжение. Едва заметное, но я его уловил.
— О, да, Серафина, — произнесла она плавно, как будто это имя возвращало её к чему-то далёкому. Её голос был мягким, но в нём сквозило что-то... осторожное. Она сделала паузу, внимательно осматривая меня, затем добавила: — Талантливая девушка, но... — она сдержала улыбку, вращая бокал в руках, — возможно, слишком дерзкая. Вы знаете, мистер Корбин, некоторые не умеют вовремя остановиться.
— Что вы имеете в виду? — Я чуть наклонился вперёд, давая понять, что мне действительно интересно услышать её ответ. Я не хотел давить, но и давать ей скрываться за общими фразами тоже не собирался.
Эванжелин отставила бокал и, окинув зал быстрым взглядом, понизила голос. Теперь её слова были предназначены только для меня.
— Её работы... были необычными, мрачными. В них было что-то тревожащее, — её глаза встретились с моими, и я увидел, как в её взгляде промелькнула тень беспокойства. — Некоторые находили их пугающими.
— Пугающими? — я повторил её слова, сделав акцент на значении. Мадам Эванжелин, человек, привыкший говорить не прямо, дала мне зацепку, и я хотел понять, что она на самом деле имела в виду.
Она слегка улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла.
— В её картинах была тьма, — произнесла она тихо, склонившись чуть ближе ко мне, будто опасаясь, что кто-то услышит наш разговор. — Словно она знала что-то, что нам было неведомо. И... у неё были странные знакомства, мистер Корбин. Люди, с которыми ей, возможно, не стоило бы связываться.
Это был ключ. Я знал это по её тону, по тому, как она избегала говорить прямо, но в каждом её слове сквозил намёк на что-то большее.
— О каких знакомствах идёт речь? — я спросил мягко, понимая, что теперь важно не давить, а вести разговор в нужное русло.