Вот и тогда, в то воскресенье, я оббегал, наверное, весь периметр леса, и только поздно вечером вернулся домой, и то, только потому, что темнота была непроглядная, жутко, да и холодно.
Папа обычно сидел на диване в гостиной и читал маме выдержку из какой-то научной статьи. Они оба были фанатам космоса – вечно ищут что-то про него целыми днями, а потом читают друг другу, обнявшись или взявшись за руки. А потом смотрят так друг на друга, аж мурашки по коже. Я всегда знал, что именно так смотрят, когда любят…
Вечер того дня я помню буквально по секундам. Папа сидел в гостиной и читал, а мама держала сидела рядом и внимательно слушала – в общем, все как обычно. Рядом сидела моя старшая сестра, а мама плела ей косу – косы у мамы получались страсть какими красивыми, особенно когда она по праздникам вплетала в русые волосы Сони синие цветы или ленты и прикрепляла сверкающие заколки.
Тут глава семейства на секунду отвлекся от чтения и увидел на пороге комнаты меня: одежда вся в грязи, в некоторых местах порвана. Лесные игры ничем хорошим для моего внешнего вида никогда не заканчивались.
– Генри, переоденься во что-нибудь почище и спускайся к нам. У тебя есть все шансы успеть к статье об астероидах.
Все правильно. Папа никогда не ругал меня, мама лишь изредка упрекала. В основном этим занимались воспитатели или старушки, живущие в деревне.
Я несся вверх по лестнице, слыша беззаботный смех сестры, хихиканье матери и низкий бас отца – почему-то этот момент я потом вспоминал как последний счастливый момент из прошлой жизни.
А все потому, что когда я, чистый и причесанный, спустился назад в гостиную, то услышал обрывок мужского голоса по радио. Отец отложил журнал и выключил радио, мама беззвучно заплакала, а сестра так и осталась сидеть на полу, смотря на меня каким-то странным опустошенным взглядом.
На вопрошающий взгляд мой отец, генерал Ингмар Волтур, лишь прошептал:
– Началась война, сынок.
***
Следующий год я провел в страхе за отца. Тот отправился на фронт восьмого июля, на следующий день после объявления войны Регордской республикой Бриналю, и все понимали, что он оттуда может уже не вернуться.
Знаешь, а ведь у моей семьи было довольно много денег, даже дом наш был во много раз больше, чем у остальных, да и война пока не дошла до нашего небольшого городка. Казалось бы, живи и радуйся. Но я вдруг почувствовал, что хочу быть нужным своей стране, и в своем небольшом городе делал все, чтобы поднять настроение горожанам: распространял листовки с лозунгами о бесстрашие, играл с соседскими детьми, пока их родители были на работе, делился едой с теми, чьи отцы тоже ушли на фронт…
Мы с ребятами, бывало, собирались небольшими группами и обсуждали те новости, что приходили оттуда. А новости эти были весьма невеселыми: республика Регорд вела ожесточенные бои на границе, продвигаясь все больше и больше вглубь страны. Вторая столица Бриналя, дивный старинный город Бердсбург была потеряна. Говорили, что город превратился в сплошное кладбище, что от страшных зимних морозов и голода люди умирали прямо на улицах, и что ни город, ни его жителей уже не спасти.
Это я узнал это от соседки бабы Вари, к которой приходил, чтобы отнести ей двухлитровую банку молока, что передавала ей моя мама в качестве помощи.
Но в тот день дверь мне открыла не баба Варя, а какая-то незнакомая женщина. У этой женщины было красное опухшее лицо, бесцветные глаза, седые растрепанные волосы с большими колтунами, и вся она была какой-то серой, невзрачной. Я невольно ужаснулся и чуть не выронил банку: в этой человекоподобной тени я узнал бабу Варю, которая тянула трясущиеся руки к банке, еле сдерживая всхлипы.
Я знал, что ее сын еще в два года назад уехал на учебу в Бердсбург и поступил в летное училище, чем жутко гордилась вся его семья. Я прекрасно помнил его – высокий, крепкий, местным девчонкам нравился. Алексеем его звали, кажется, а может Александром.
– Алешка-то мой совсем пропал там, – плакала баба Варя. – Писем не писал уже давно, но я не волновалась, большой уже, дела у него… Но потом я волноваться начала, ведь ни слуху ни духу… А потом пришел мне документ, мол, так и так, пропал без вести…
Женщина разрыдалась прямо у меня на глазах. Я поставил молоко на землю и неуверенно погладил ее по плечу:
– Все будет хорошо. Найдется ваш Алешка, – прошептал тогда я, хотя никакой уверенности в этом не было.
А поздним летом, чуть больше, чем через год после того объявления по радио, тот дурак, которого звали Генри Волтур, твердо решил, что отправится добровольцем в армию.