Домой я вернулся только к вечеру. Так как я никогда не проветривал свою комнату, слуги в мое отсутствие открывали окна настежь, поэтому я забрался по рядом стоящему дереву на подоконник.
Как оказалось позже, это было совсем необязательно: прошлой ночью мама слегла с температурой и поэтому целый день провела у себя в спальне, а сестра уехала к подруге на несколько дней, так что я мог войти и через парадный вход.
Моему отсутствию также никто не удивился, ведь иногда я уходил из дома рано утром, а приходил только после наступления темноты. Я лежал у себя на кровати и думал о том, что случись со мной что-нибудь, меня начали бы искать только через несколько дней, а то и позже. И что бы тогда со мной было?
– Ты не болен? – спросила горничная, когда увидела меня лежащего и смотрящего в потолок. Я усмехнулся: конечно, обычно меня за уши не оттащишь домой, а сейчас я просто тихо отдыхаю у себя в комнате.
– Думаю, нет. – Я потрогал свой лоб. – Нет.
Горничная, естественно, не поверила моим словам и потрогала сама мой лоб.
– Я принесу градусник. Ты оставайся здесь.
Я кивнул, а потом перевернулся на другой бок и уснул крепким сном уставшего человека.
***
В сентябре, когда война шла уже полтора года, я сидел в гостиной вместе с мамой и сестрой и читал вслух. В последнее время я стал редко выходить из дома просто ради прогулок или распространения листовок. В основном это были вынужденные походы в школу, хотя почти всех учителей-мужчин отправили на войну, а оставшиеся женщины преподавали как-то пассивно и неохотно, сразу после работы уходя на почту – проверить, нет ли писем от мужей, отцов, сыновей и братьев.
Я читал с выражением, проникаясь каждой строчкой той истории. Именно тогда я обнаружил, что в книгах можно найти массу интересной информации, да и это был неплохой способ отвлечься.
– Госпожа Волтур, – сказал кто-то из слуг. – Извините, что прерываю, но вам письмо от супруга.
Я и Сонька одновременно подняли взгляд на маму. Она вскрыла конверт – я видел, как дрожали ее руки – и в следующую секунду замерла.
– Что там? – сестра бросила на стол кисточку с краской и подошла к дивану.
– Он возвращается, – ответила женщина, бегая глазами по строчкам, – Его ранили два дня назад, поэтому его отпускают домой на несколько месяцев.
Через неделю, как и обещал, отец вернулся домой и весь день напролет рассказывал о войне: о том, какое оружие сейчас в ходу, о новой форме и о неудачных боевых действиях.
– Откровенно говоря, дела сейчас идут скверно. Со стороны регордцев много потерь, но с нашей больше.
Помню, я тогда не мог поверить собственным ушам, ведь по радио говорили совсем противоположное. Когда я сообщил об этом отцу, тот горько усмехнулся и ничего не ответил, лишь погладил меня по волосам.
Я не мог не заметить, насколько его движения и речь стали медленными из-за слабости после перенесенной раны. Пуля, попавшая в живот, задела печень, но, когда мы с Соней расспрашивали его о болезни, папа лишь отшучивался. В конце концов сестра сама намекнула мне, что пора на сегодня отстать от него с расспросами.
Потянулась череда скучных однообразных дней: отец сидел в своем кабинете, разбирал какие-то бумаги, часто звонил по телефону, который установили на первом этаже еще до войны.
Наступила осень, потерявшие свой зеленый цвет листья опадали на грязный асфальт, дома, фонари. Я все чаще пропускал школу, по утрам уходя домой к тогдашнему другу.
Он жил в одной комнате с мамой и братом, и я приходил к нему на время школьных уроков. Смена его матери начиналась в пять утра и заканчивалась через восемь часов, так что она жила в неведении о том, что делает ее сын. Мы играли в карты, пили чай, болтали, и беседы наши тянулись так же вяло, как моросил дождь на улице.
После полудня я шел домой, обедал в кругу семьи и после еды оставался у папы в кабинете. Генерал разбирал бумаги, подписывал договоры и отчеты, а я читал, изредка бросая на него взгляд. Сейчас уже не смогу вспомнить, о чем были те книги – то ли приключения, то ли что-то про историю Бриналя, но такие моменты были лучшими моментами дня, хоть и омраченными войной и осознанием того, что через несколько недель отец снова уедет на фронт.
На улицу я старался вообще не выходить без особой надобности. Теперь вне дома я чувствовал нависшую угрозу войны, и необъяснимое желание забиться в угол и вообще не выходить на люди с каждым днем овладевало мной все больше и больше…