Так вот, однажды, рассматривая шляпу памятника, так похожую на папину, девочка почувствовала, что кто-то положил руку на ее плечо.
Паулина тут же обернулась и увидела перед собой женщину весьма крепкого телосложения, рядом с которой стоял высоченный мужчина с огромными ботинками. Таких высоких людей и таких больших ботинок, как у этого мужчины, Паула еще не видела, это точно.
– Девочка, ты потерялась? – спросила женщина, не снимая руки с ее плеча. – Где твои родители?
На этот часто задаваемый обеспокоенными прохожими вопрос она сама не знала ответа, ведь утром родители уходили из дома по своим делам, и где они пропадали целыми днями – одним святым известно.
– Я не потерялась, – мотнула головой Паула, высвобождаясь от руки женщины. Она вообще не привыкла, чтобы ее кто-нибудь трогал, поэтому лишние и совсем необязательные прикосновения незнакомых людей старалась избегать. – Я живу здесь с рождения и абсолютно точно не смогу потеряться.
Сказав это, девочка вдруг подумала о том, как же странно звучит ее собственный голос, когда она говорит вслух. Словно это сказал какой-то другой человек, а не она, как же необычно!
Женщина крепкого телосложения и мужчина с большими ботинками переглянулись. Потом женщина нахмурила ярко-накрашенные брови и спросила:
– Сколько тебе?
– Девять.
Мужчина незаметно вздохнул и обратился к женщине, только уже не на бринальском, а на нестминском. Конечно, он и не подозревал о том, что Паула неплохо знала язык Нест-Града, ведь папа разговаривал исключительно на нем (что давало повод думать, что он родом из тех краев), да и книги у них дома были в большинстве на нестминском, а не на бринальском.
– Бедный ребенок, – сказал он. – Война отнимет у нее юность, а может и жизнь.
– Нет, – угрюмо ответила женщина, все так же думая, что девочка ее не понимает. – Драгомиров костьми ляжет, но Бердсбург защитит. Этот город – символ Бриналя. Бринальцы падут духом и не смогут продолжать войну, потеряв вторую столицу. И Драгомиров это прекрасно понимает, – женщина наклонилась к Паулине, рассматривая ее лицо. – Только взгляни на эти волосы —черные, как крыло Сирин.
– И правда, как в сказке, – грустно улыбнулся мужчина.
– Девочка, – обратилась к Паулине женщина, уже перешедши на бринальский, – иди к себе домой и постарайся выходить оттуда как можно реже.
– Это почему еще? – брякнула та, скрестив руки на груди. Прогулки по городу – фактически вся ее жизнь, а бездействие дома сравнимо с адским наказанием. Даже читать девочка предпочитала на улице, усевшись на кованной скамейке или одиноком фонтане.
Несмотря на резкий тон, женщина не сменила своей печальной улыбки, а лишь ответила:
– Видишь ли, по всему миру уже год как идет война. Страшная война, уничтожающая все на своем пути. Бриналя она пока не коснулась, но я уверена, что скоро она придет и сюда. Пожалуйста, маленькая Сирин, отнесись к моим словам серьезно. Будь осторожна и не ходи по улице без взрослых.
Паулина коротко кивнула и скрылась в толпе туристов, так как продолжать этот разговор почему-то чертовски не хотелось.
В начале июля ситуация в стране изменилась – говорили, будто бы и правда началась война, но она будет недолгой. Будто бы Драгомиров, как правитель Бриналя, давно уже знал про планы регордцев и точно знает, что его народ одержит победу. В середине сентября говорили, что железнодорожные пути на север закрыты, а в конце – что выехать из Бердсбурга почти невозможно, из-за этого почти все вокзалы пришли в запустение. Будто бы фруктов, овощей и молока в городе уже не осталось, а новых поставок нет. Говорили, будто во всех городах Бриналя на фонарные столбы вешают громкоговорители, и в отличие от остальных слухов, ползающих из ушей в уши по мощеным улицам Бердсбурга, металлические громкоговорители Паулина видела собственными глазами – их и правда развесили по всему городу.
Но время шло, а ситуация не двигалась с места, по крайней мере, так казалось со стороны. Жизнь Паулы почти не изменилась, разве что теперь некоторые красивые фасады старинных зданий были испорчены броскими, режущими глаза плакатами, на которых написаны непонятные Паулине слова. Эти слова теперь встречались даже в подъездах, только на этот раз написанные от руки, да еще и смешанные с запрещенными обществом выражениями. Родители все так же уходили рано утром, а возвращались поздно вечером, или же не возвращались вовсе. Правда теперь из продуктов в шкафу лежали в основном овсянка, ржаной хлеб, мед, варенье и консервы, и не было больше ни шоколада, ни мандаринов с апельсинами, ни мясных рулетов.