Василай очнулся как раз вовремя, я не в силах больше поддерживать напускное спокойствие, был готов уже выдернуть нож и ввязаться в схватку. Он резко сел, схватился за голову и застонал.
Зверь среагировал мгновенно – извернулся, чавкнул и голова Василая исчезла в огромной пасти. Савейя страшно закричала, толстяк захлебнулся, отбросил бутылку и вскочил. Реакция для такого жиртреста у него была совсем неплохая – он словно акробат увернулся от пролетевшего рядом с лицом массивного хвоста зонга с острыми костяными пластинами, отпрыгнул в сторону и присел за перевернутый стол.
Как только зонг напал на беднягу Василая, я сразу забыл, что только что хотел во чтобы то ни стало разорвать «землячка». Тело начало действовать само, подчиняясь только командам спинного мозга – я выдернул нож, прыгнул на шершавую сухую спину «крокодила» и со всей силы воткнул черное лезвие в основание черепа зверя.
– Ну ты молодец! Силен. Такую тварь завалил.
Похвала из уст бандита меня нисколько не порадовала.
– Ну и хорошо. Я блин, и сам его боялся, – неожиданно признался толстяк. – Все ихние твари, все до одной страшилища, и ни хрена не знаешь, что они могут выкинуть.
Валера сидел в единственном целом кресле, а мы вчетвером, напротив, на полу. Землячок крутил в руках Маузер, иногда вскидывал его и направлял на нас.
– Завалить бы на хрен всех вас, да и забыть обо всем.
По тому как он поглаживал пистолет, как то и дело брал его в руку и положив палец на спуск, потихоньку начинал давить, я чувствовал, что ему не терпится применить оружие. Его поросячьи глазки при этом темнели и начинали блестеть. Похоже, ему нравится убивать, подумал я, но тут же оборвал себя – откуда мне это знать, может он просто любит оружие. Однако следующая его фраза, сразу подтвердила худшее.
– Прямо как домой вернулся. Я так когда-то Мишу-Жигуля вместе со всей семьей завалил. Он до этого тоже крутой был, обещал меня и моих ребят на ленточки нарезать, а как я стал его сосунков перед ним убивать, так сразу на колени упал и заплакал. Просил его вместо них убить.
Толстяк передернулся и коротко хохотнул.
– А я, наоборот, его не стал убивать. Только руки и ноги прострелил. Так он и помирал, глядя на семью свою мертвую.
Услышав такое, Савейя опять начала плакать. Мать отложила платок, которым вытирала кровь с лица мужа и опять обняла девочку. Она что-то шептала ей на ухо, наверное, успокаивала. Эта дама, похоже, была самой крепкой из нас.
Я с отвращением посмотрел на ушедшего в воспоминания Валеру и спросил:
– Что дальше? Кого мы ждем?
Голова у меня болела, я потрогал затылок – кровь на шишке уже запеклась. Я не помнил, как банщик вырубил меня, он сам рассказал. В тот момент, когда я держал бьющегося подо мной, умирающего зонга, землячок приложил меня по голове битой. Похоже, ей он управляется профессионально. Очнулся я уже в углу, где мы сейчас и сидели. Да, достойный конец сегодняшнего дня – беспомощно сидеть на полу перед садистом с оружием в руках, и понимать, что твоя жизнь полностью в его власти. Единственная надежда на тех мифических командиров этого отморозка, которые заказали меня ему. Зачем-то же я им нужен?
– Достал ты, – проворчал толстый. – Сиди и жди. Придут люди, сам все поймешь. И радуйся пока, что живой. Может, в последний раз на белый свет глядишь. Они люди серьезные, цацкаться, как я не будут, с ними не забалуешь. Сразу все выложишь.
Он замолчал и задумался, похоже, вспомнил что-то связанное с этим заявлением.
– Лерос, – в разговор попробовал вступить Василай. Он болезненно морщился при каждом слове, глубокие порезы на лице до сих пор кровоточили. – Почему вы так с нами поступаете? Ведь мы были добры с вами. Обогрели, накормили и дали неплохую работу. Вы ведь были совсем слабы, но вас выходили.
– Пошел ты в зад! Помогли они, работу дали… Да слугой вы меня сделали! Банщиком. Братва узнала бы, со смеху сдохла. И не больной я был, а представлялся, чтобы вы пожалели.
– Не разговаривай с ним, не унижайся.
Тихий голос Верайи звучал также твердо, как и прежде.
– Ах ты сучка! – чуть не завизжал толстый. – Не унижайся. Я вот тебя сейчас у него на глазах трахну, посмотрю, какая ты будешь потом гордая.