Я встал, подхватил с полу шинель, надел и вышел за Колей к двери. Он с подчеркнутой любезностью ее передо мною распахнул.
— Только погоди, — сказал он, не успел я переступить порог. — Перед дорожкой надо присесть.
— Надо же, какой суеверный.
— Люблю традиции.
Сесть было некуда, и мы опустились на пол прямо у открытой двери. В квартире стояла тишина. У буржуйки похрапывал Тимофей. Позвякивали оконные стекла; из репродуктора доносился неумолчный стук метронома — знак того, что Ленинград не покорен. На улице кто-то быстро и умело приколачивал плакаты к забитым досками окнам. Но мне помстился не человек с плакатами, а гробовых дел мастер, ладивший гроб из сосновых досок. Да так наглядно представился, в подробностях: я видел даже мозоли у него на ладонях, меж густых бровей на лбу торчали отдельные черные волоски, потные руки были припорошены опилками.
Я вздохнул поглубже и посмотрел на Колю. А он как раз смотрел на меня.
— Не беспокойся, друг мой. Я не дам тебе умереть.
Мне было семнадцать. Дурень, я ему поверил.
11
Железную дорогу на Москву перерезали всего четыре месяца назад, но рельсы уже ржавели. Шпалы по большей части выкорчевали и покололи на дрова, хоть они и пропитаны креозотом, а жечь его опасно. Коля шел по рельсу, как гимнаст по бревну, — балансируя руками. Я трюхал за ним между рельсами — в такую игру мне играть не хотелось. Я на него злился, а кроме того, знал, что все равно не удержусь.
Рельсы бежали на восток мимо кирпичных жилых кварталов, трехэтажных магазинов, мимо трампарка, брошенных фабрик, которые выпускали то, что в военное время без надобности или просто не по карману. Бригада девушек в ватниках под командой сапера превращала районную почту в огневую точку. Угол старого крепкого здания снесли, чтобы устроить пулеметное гнездо.
— Отлично сложена, — заметил Коля, показывая на девушку в синем платке. Она таскала мешки с песком с грузовика, урчавшего мотором.
— Ты почем знаешь?
Издевается, наверное. До нее метров пятьдесят; ватник толстый, а под ним еще одежда в несколько слоев.
— Видно. У нее выправка балерины.
— А-а…
— Ты мне тут не акай. Я знаком с балеринами. Ты уж мне поверь. После войны как-нибудь проведу тебя в Кировский, за сцену. Меня, скажем так, знают.
— Тебя послушать, так тебя везде знают.
— На этом свете самая большая моя радость — бедра балерины. Вот Галина Уланова…
— Ой, хватит.
— Чего? Она достояние республики. Ее ноги надо в бронзе отлить.
— Ты не спал с Улановой.
Он мне слегка, с лукавинкой улыбнулся. И улыбка эта говорила: мне известно многое, друг мой, но всему свой черед.
— Я жесток, — признал он. — Говорить с тобой о вещах такой природы — садизм. Все равно что о Веласкесе со слепым. Давай сменим тему.
— Как? Следующие тридцать девять километров ты не хочешь говорить о балеринах, с которыми не спал?
— Трое мальчишек пошли кур воровать, — начал Коля таким тоном, каким рассказывают анекдоты. Когда их рассказывал он, у него появлялся странный акцент, хоть я и не мог понять чей и почему Коля считает, что с акцентом смешнее. — Крестьянин их услышал и побежал в птичник. Поэтому мальчишки прыгнули в три мешка для картошки и спрятались.
— Длинный будет анекдот?
— Крестьянин пинает первый мешок, а мальчишка: «Мяу!» Котом, значит, прикинулся.
— О… котом, значит, прикинулся?
— Я же сказал. — Коля обернулся ко мне: не собираюсь ли я с ним спорить?