— Они думают, мы трусихи, — добавила Лара.
— А мне плевать, что они думают, — бросила Нина.
— Ладно, тогда я расскажу. С нами была еще одна девушка, Зоя.
Галина встала, оправила ночнушку и вышла из комнаты. Лара на нее даже не взглянула.
— Немцы ее любили. Если ко мне один приходил, к ней выстраивались шестеро.
От Лариной прямоты нам всем стало неловко. Нине тоже явно хотелось уйти, но она осталась. Глаза у нее бегали, и на нас с Колей она старалась не смотреть.
— Ей четырнадцать было. И отец, и мать — члены партии. Не знаю, чем занимались, но, видимо, секретарствовали. Айнзацгруппа их нашла. Расстреляли прямо посреди улицы. И тела повесили на фонаре, чтобы все в деревне видели, что бывает с коммунистами. Зою сюда привезли одновременно с нами, в конце ноября. Раньше здесь жили другие девушки. Через несколько месяцев мы им надоедаем, понимаете? Но Зоя у них была любимица. Такая маленькая и так их боялась. Наверно, им это нравилось больше всего. Они ей говорили: «Не бойся, больно не будет, мы не дадим сделать тебе больно»… что-то такое. Но она же видела, как папу и маму повесили на столбе. И любой, кто ее теперь трогал, мог оказаться их убийцей. Или тем, кто отдал приказ.
— Нам всем есть что рассказать, — произнесла Нина. — Она ударилась в панику.
— Да, запаниковала. Ей же четырнадцать, вот и паника. Тебе-то не так — у тебя сестра есть. Ты не одна.
— У нее были мы.
— Нет, — сказала Лара, — здесь по-другому. Каждую ночь, когда они уходили, Зоя плакала. Часами, пока не засыпала. А иногда и не засыпала. Первую неделю мы пытались ей помочь. Сидели с ней, держали за руку, рассказывали всякое, только бы не плакала. Без толку. Ты когда-нибудь успокаивал ребенка, у которого жар? И так его, и эдак — и на ручках носишь, и укачиваешь, и колыбельные поешь, и прохладного даешь попить, и теплого. Ничего не помогает. Зойка не унималась. А потом мы перестали ее жалеть. Мы злились. Нина правду говорит — нам всем есть что рассказать. У нас у всех родных убили. А когда Зоя плакала, не заснешь. На вторую неделю мы уже не обращали на нее внимания. Выходили из комнаты, когда она заходила. Она знала, что мы сердимся, — ничего нам не говорила, но понимала. И перестала плакать. Как-то вдруг решила, что хватит. Три дня ходила очень тихая, не плакала, держалась сама по себе. А на четвертое утро пропала. Мы и не заметили — только потом, когда офицеры пришли… Ввалились пьяные, ее по имени зовут. По-моему, они когда спорили о чем-нибудь, победителю первому доставалась Зойка. Они друзей из других частей приводили на нее поглядеть, фотографировали ее. А тут ее нет, и они нам, конечно, не поверили. Мы сказали, что понятия не имеем, куда она делась, но даже я бы решила, что мы врем. Мы б и соврали что-нибудь, наверное, если б знали. Хотя бы соврали ради нее. Но не знаю…
— Конечно, соврали бы, — вставила Нина.
— Может быть. Уже неважно. Они пошли ее искать — Абендрот и остальные. Он у них… я не знаю, какие у них звания… майор? — Она посмотрела на Нину, и та пожала плечами. — Майор, наверно. Он не старше всех, но всеми командует. Наверно, хорошо работает. Ему Зойка всегда первой доставалась, каждый раз. Они даже полковника с собой приводили откуда-то, только Абендрот все равно к Зойке. И когда с ней заканчивал, садился к огню и шнапс свой сливовый хлестал. Только сливянку, больше ничего. По-русски он здорово болбочет. И по-французски — два года жил в Париже.
— Он там за Сопротивлением охотился, — сказала Нина. — Мне кто-то говорил. Так хорошо, что его сделали самым молодым майором в айнзацгруппе.
— А со мной он любит в шахматы играть, — сказала Лара. — Я хорошо умею. Он мне фору дает — играет без ферзя, иногда без ферзя и пешки, но я все равно больше двадцати ходов не выдерживаю. Даже когда он пьяный, а пьяный он почти всегда. А если… если я занята, он раскладывает доску и играет сам с собой.
— Он у них хуже всех, — сказала Нина.
— Да. Только сначала я не понимала. А вот после Зои — да, хуже него никого нет. И вот они собак взяли и пошли за ней по следам в лес, искать пошли. Несколько часов их не было. Она недалеко ушла. Слабенькая же… Она вообще малышка, да и не ела почти ничего. И они ее с собой привели. Всю одежду с нее сорвали, а она как звереныш, грязная, сухие листья в волосах, и в синяках вся. Они ее били. Ей связали руки и ноги, в лодыжках. Абендрот мне велел пилу принести от поленницы. Когда Зойка убежала, она мое пальто взяла и сапоги, и они поэтому решили, что я помогала. Велели пилу принести. Уж и не знаю, что я подумала, но я ж не думала, что… Может, думала, они веревку ею пилить будут. Зойка же им так нравилась, они же не станут ее мучить.