Мы откатились от двери, Коля пинком ее захлопнул. Потом сложил ладони рупором и заорал в разбитое окно:
— Мы русские! Эй! Эй! Мы наши!
Несколько секунд висела пауза. Потом — голос издали:
— А по мне — так фрицы вылитые!
Рассмеявшись, Коля от радости двинул меня кулаком в плечо.
— Я Власов! Николай Александрович! — крикнул окно. — С проспекта Энгельса!
— Придумай чё получше! Такое даже фриц сочинит, если говорит по-русски!
— Проспект Энгельса, ха! — прозвучал еще один голос. — Да у нас, сука, в любом городе проспект Энгельса!
Не перестав хохотать, Коля схватил меня за воротник шинели и потряс. Единственно от прилива энергии, от того, что он жив и счастлив, — и больше ни от чего. Ему просто нужно было что-нибудь встряхнуть. Он подполз ближе к разбитому окну, стараясь не оцарапаться об осколки.
— Трижды пиздоблядский мудопроебный распропердон! — заорал он. — У мамаши твоей на манде хоть пионерскую зорьку играй!
Последовало продолжительное молчание. Колю оно, похоже, ничуть не взволновало. Он похмыкивал собственной шуточке и подмигивал мне, как ветеран войны с турками где-нибудь в бане, на отдыхе с однополчанами.
— Понравилось? — опять крикнул он во все горло. — Думаешь, фриц по-русски такое сочинит?
— Ты про чью это мамашу выразился? — Голос звучал ближе.
— Не того мамашу, который стрелять умеет. У вас там кто-то гениально с винтовкой обращается.
— Оружие есть? — спросил снаружи голос.
— «Токарев».
— А у дружка твоего?
— Только ножик.
— Выходите оба. И руки за голову, или яйца отстрелим.
Пока шел этот разговор, Лара с Ниной тоже подползли ближе к дверям. На их ночнушках блестели мелкие осколки оконных стекол.
— Их убили? — прошептала Нина.
— Всех шестерых, — тоже шепотом ответил я. Я думал, девушки обрадуются, но они тревожно переглянулись. Кошмар последних месяцев для них кончился. Но теперь им надо куда-то бежать, они не знают, что будут есть, где ночевать. С миллионами русских — то же самое, но девушкам придется хуже. Если их опять поймают немцы, мучить в наказание будут сильнее, чем Зою.
Коля потянулся к дверной ручке, но Лара его остановила. Тронула за ногу.
— Не надо, — сказала она. — Тебе не поверят.
— Это почему? Я боец Красной армии.
— А они — нет. Здесь на тридцать километров никакой Красной армии. Они решат, что ты дезертир.
Коля улыбнулся и накрыл ее руку своей:
— Я похож на дезертира? Не волнуйся. У меня мандат.
Лару это не успокоило. Коля опять потянулся к ручке, а она подползла под самое окно.
— Спасибо, что спасли нас, товарищи! — крикнула она. — Эти двое — наши друзья. Не стреляйте!
— Думаешь, я бы промахнулся мимо такой жирной башки? Она давно нам сигналит. Пущай шутник наружу вылазит!
Коля открыл дверь и шагнул на улицу, задрав руки повыше. Прищурился от яркого снега, но никого не увидел.
— И мелкий тож!
Обе девушки испуганно поглядели на меня, но Лара ободряюще кивнула: иди, мол, не трусь. Я вдруг разозлился: а чего сама не идет? Они вообще зачем здесь? Если бы в домишке никого не было, мы с Колей спокойно бы переночевали, а утром ушли, отдохнувшие и сухие. Мысль промелькнула быстро, но была такой нелепой, что я немедленно устыдился.
Нина сжала мою руку и улыбнулась. Никогда в жизни не улыбалась мне девушка симпатичнее. Я на миг представил, как буду рассказывать Олеже Антокольскому: Нинина белая рука держит мою, светлые девичьи ресницы трепещут, она смотрит на меня, беспокоится… Улыбка уже погасла, а я все рассказывал о ней Олеже — и совершенно забыл, что он, наверное, никогда этой истории не услышит. Велика вероятность, что он погребен под развалинами дома на улице Воинова.
Я попробовал улыбнуться Нине в ответ. Не удалось. Я вышел, подняв руки. С начала войны я прочел в газетах сотни очерков о советских героях в бою. И все эти люди отказывались признавать, что они герои. Они просто защищали отчизну от фашистских варваров. Когда у них спрашивали, зачем они бросались грудью на амбразуру дота, зачем карабкались на танк и бросали в люк гранату, они отвечали, что на их месте любой русский патриот поступил бы точно так же.