Какое дело до всего этого нам, которые медленно сгорают и обугливаются, и, все же, тележка, спотыкаясь, катится себе дальше? Ответственность, думал Иве, ответственность, и ни одна свинья не спрашивает нас там, где мы ее несем. Где я уже говорил это? - спросил он себя, «я хочу чтобы меня спрашивали там, где я несу ответственность», ах да, во время предварительного расследования я сказал это председателю суда земли Фуксу, с которым я говорил, и с которым не говорил Клаус Хайм. Клаус Хайм. Иве встряхнулся и сказал: - Вероятно, вы правы. Крестьянин Хелльвиг медленно двинул вперед руку и оставил ее на середине стола. Приходите, все же, к нам, тихо сказал он. И внезапно на Иве напал безумный страх, шипящий страх, который щекотал его жаром своим остроконечным пламенем у шеи и под глазами, ядовитое мучение комического, ужасно серьезного вопроса. Что будет, если мы еще раз обманемся сами - потеряли сто лет из-за позора, поддавшись западному соблазну, и еще на сто лет станем жертвой восточного зова - будет ли так? И если - Иве пристально посмотрел на пятнистую скатерть, и на одну секунду в его уме сверкнуло смешное в его ситуации, чтобы тут же снова погаснуть перед натиском страха, - и если и да, то давайте посмотрим, что мы потеряли и что выиграли? Почти все потеряли и почти ничего не выиграли. Выиграли единство малонемецкой империи и уверенность нового начала. Это все? Выиграли все, что думали против времени, от Новалиса и Гёльдерлина и Гёте до Ницше. Это все. Достаточно ли этого? Этого недостаточно. Этого на самом деле недостаточно, если мы меряем это надеждой, которая позволяет нам жить, и силой, которую мы чувствуем в нас. И теперь, когда покрывало Бога еще раз развевается мимо нас, снова ухватиться за его кончик, из глупости, инертности, трусости, заторможенным уже испорченным, сгнившим и погрязшим в разврате соком? Еще раз должны отказываться на сто лет и для ста ошибок, уже чувствуя цель перед открытыми глазами и в раскаленных сердцах, с вестью на губах, в которых упражняется негибкий язык, и снова утонуть, и кто знает, не навсегда ли? Что тогда, и мы гонимся за временем, как жадная собака за катящимся перед ней куском хлеба? Итак, начинать снова с самого начала, начинать с самого начала еще раз; жить в духе Клейста, вот так, подумал Иве, и провел рукой себе по шее, жить по Клейсту, тогда это значит, умирать тоже по Клейсту! Приходите к нам, - сказал крестьянин Хелльвиг, и Иве поднялся. Он двинул своей рукой до середины стола, наклонился вперед и сказал: - Я хочу точно объяснить вам, что разделяет меня с вашей партией в первую очередь. Это принцип интернационализма партии. И Иве напряженно ждал, скажет ли что-нибудь Хелльвиг, но он ничего не говорил, он также не делал движения рукой, он стал немного бледнее и открыто смотрел Иве в глаза. Этот принцип побудил вас, побудил партию, - осторожно продолжил Иве после маленькой, напряженной паузы, - не обращать внимания на различное положение аграрных производственных отношений в отдельных странах в той мере, которая, например, придавала живую подвижность ленинской тактике. Партия пытается так своей пропагандой вносить в крестьянское движение элементы, которые, собственно, не принадлежат к сущности движения, и добивается, таким образом, в конечном эффекте расщепления, которое полностью препятствует достижению нашей, для обеих сторон предварительной цели - разрушения системы. Естественно, никто не может ожидать, что партия откажется от жизненно важного для нее принципа, но нужно было бы ожидать, что она для исполнения ее принципа воспользуется средствами, которые позволят крестьянам поэтапно действовать вместе с нею, это значит, средствами, которые не угрожают жизненно важным вопросам движения. И это нужно было бы ожидать, потому что абсолютно не вызывает сомнений - если говорить словами из коммунистической терминологии - что аграрный сектор партии может быть переведен из фазы теоретических решений в фазу практического революционного действия только через тесное соединение с самой боевой частью немецкого крестьянства. Это так, и этого факта достаточно, чтобы предоставить крестьянскому движению позицию, с которой оно могло бы достаточно настойчиво предъявлять свои условия. - Жизненно важным вопросом крестьянского движения был бы, - спросил Хелльвиг, - отказ коммунистов от упразднения имущественного сословия? Ну, исходя из моих точных знаний, и как ответственный функционер партии я могу объяснить вам, что этот отказ возможен при условии преобразования имущественного сословия, которое может регулироваться только ответственным комитетом крестьянства. - Но это фашистская мысль, - сказал Иве. - Это марксистская мысль, - сказал крестьянин Хелльвиг, - так как крестьянство живет в тех условиях существования, которые делают его классом, так как эти условия принципиально разделяют его с другими классами. Поэтому оно также принципиально принимает участие в классовой борьбе, но в сравнении с пролетариатом и буржуазией обладает той своеобразной особенностью, что оно ради своего классового характера может менять фронты. С той же легкостью, с которой оно, не отказываясь как класс от чего-то существенного в своем своеобразии, могло участвовать в капиталистическом развитии, оно также может, в этом нет никаких сомнений, приспособиться и к социалистическим формам производства, оно даже должно сделать это, потому что его собственная тенденция ведет его к этому. Так преобразование крестьянского имущего сословия будет определяться изменением собственного, но не чужих классовых положений. Программа Коммунистической партии Германии только показывает крестьянам то, кто его потребители. - Вопрос в том, - сказал Иве, - в какой мере при этом контроль аграрного производства может оставаться в руках крестьянского класса - и мы принимаем, что коммунизм действительно мог бы признать его. - Он останется под контролем Коммунистической партии, - сказал Хелльвиг, - и даже тот простой факт, что я, владелец двора Хелльвиг, могу при этом быть функционером партии, должен был бы показать вам, какую большую свободу действий предоставляет не только ленинская тактика. - Иве задумчиво посмотрел на своего собеседника. Я восхищаюсь вашим мужеством, - сказал он, - не только тем, с которым вы переинтерпретируете в марксистские теории те вещи и намерения, которые не обязательно и логически присутствуют в них, но и тем, с которым вы верите, что сможете приступить к их практическому оформлению. Внезапно Хиннерк сказал: - Знаешь, у крестьян ты мне больше нравился. - Я тоже, - свирепо сказал Иве, и Хелльвиг подал Хиннерку знак, чтобы тот замолчал. Он немного откинулся назад и начал говорить. Иве рассматривал руку крестьянина, которая лежала на столе, большая, коричневая и твердая рука, которая больше не двигалась во время всей беседы, и заставляла Иве держать под более строгим контролем свои бледные, мягкие и нервные пальцы. Иве слушал голос собеседника, который в своем звучании не содержал ничего обвиняющего, ничего оправдывающего, также ничего миссионерского, а просто спокойную уверенность мужчины, который нашел свой путь и больше не готов, во всяком случае, позволить вывести себя на лед диалектических обсуждений, на котором идут танцевать ослы, когда становятся слишком озорными. Он, сказал Хелльвиг, все-таки настолько же удален от объективного усердия теоретика говяжьего филе коровы, как от энтузиазма с выпученными глазами длинноволосого псевдореволюционера, который начинает с переоценки всех ценностей и заканчивает, в лучшем случае, тем, что пропагандирует обновление мира через какой- то новый Эрос или этическое воздействие поедания корней, а в худшем случае как молодой человек у «Моссе» будет сегодня писать трогательное сочинение о голодных детских глазах, а завтра блистательный репортаж о последнем модном бале. Это что касается человека; что касается дела, то при всех политических решениях при дальней перспективе речь может идти только о том, чтобы рассчитать параллелограмм сил, чтобы достичь уверенности касательно его линии. Простой расчет, господин Иверзен, при котором достаточно известны отдельные факторы, чтобы свести возможность ошибки к минимуму. Итак, тогда нынешний кризис принимается только заинтересованными лицами - и по вполне прозрачным причинам - за структурное изменение капитализма, а не за структурное изменение экономики вообще. Ради плодотворности беседы он предположил бы, что Иве не причисляет себя к заинтересованным лицам. Хорошо; он согласился бы с тем, что для крестьян существуют не одни только экономические соображения, из-за которых они желали бы добиться изменений их положения, но эти соображения единственные, которые теперь и сразу принуждают к однозначному политическому решению. Но как решающих носителей готовой к изменению силы можно, в конце концов, принимать в расчет только два движения, национал-социалистическое и коммунистическое. Все многообразное возбуждение под поверхностью, которым он не хотел бы и не мог бы пренебрегать, должно влиться и обязательно вольется в одно из этих двух движений и только в этих рамках сформирует выражение воли. Кроме того, несомненно, что после победы одного направления и с самой большой вероятностью даже еще раньше, важные элементы другого направления в нем при определении курса скажут свое слово. В конце концов, включая замедляющий момент влияния буржуазии в Германии, которое нельзя искоренить одним махом, речь идет не столько об экстремальной тенденции одного из обоих соперничающих сегодня полюсов, а только о переносе центров тяжести, который, однако, обладал бы таким значением, которое никогда нельзя было недооценивать, и которое являтся единственным, что стоит исследовать. Он сказал: Когда мы говорим о коммунизме, то мы неизбежно говорим о русском примере, это значит: о национальном феномене международного значения. Когда мы говорим о русской революции, мы неизбежно сравниваем ее с французской. Мы никак не можем иначе, как только мы пытаемся рассматривать исторически. Так как исторический феномен - тот же самый, и он национальный. Можно было бы сказать, что однажды приходит очередь каждого народа, сегодня черед русских. Конечно, горько, что масштабы немецкого будущего должны будут определяться из Москвы; но масштабы, а не судьбу, вот это было бы невыносимо. Сегодня и масштабы, и судьба определяются из Парижа, Лондона и Нью-Йорка. И победа национал-социализма тоже ничего не сможет в этом изменить. Мы не должны придавать слишком много внимания идеологическим признаниям, и современный спорт по отгадыванию загадок: Выступает ли национал-социализм за социализм или за частный капитализм, за монополии или за государственный капитализм, но он двигается на территории, на которой на единственный вопрос, от которого все зависит, а именно: «Как выглядят формы производства немецкого будущего?», вообще нельзя будет дать ответ, и не остается ничего другого, кроме как предположить, что национал-социализм в конечном результате выступит за частный социализм. Так как вопрос в том, сможет ли Германия в будущем вообще сама определять у себя характер своих форм производства. Она не может, она поставлена перед альтернативой. На первый взгляд может показаться, что национал-социализм располагает как бы большими возможностями, так как он больше оставляет открытым, но коммунизм располагает более точными возможностями, и в этом-то и все дело. Потому что дом горит, и мы не можем позволить сначала присылать нам проспекты предприятий промышленности пожаротушения, и если ставшие дырявыми шланги западного соседа не помогают, мы возьмем новые ведра соседа восточного. - Чтобы через сто лет снова стоять точно на том же месте, - сказал Иве. - Раньше, - ответил Хелльвиг, - но тут от Лиги Наций так же мало толку, как от Священного Союза. Если бы все обстояло по желанию швейцаров у дверей материалистического понимания истории, то буржуазная революция должна была бы произойти не во Франции, а именно там, где экономические и политические предпосылки обстояли благоприятнее, у нас, и пролетарская революция не в России, а снова у нас. Но у нас на пятьдесят лет позже случилось слабое подражание в 1848 году, и демократы тогдашнего времени - это сегодняшние нацисты, мерила Москвы им столь же знакомы, как тем - мерила Парижа. Сегодня мы можем и должны обойтись без этого обходного пути. Чем радикальнее решение, тем лучше, и тем больше будет освобождено древнейших, первоначальных сил. Весь крысиный хвост политических вопросов, который после победы национал-социалистов сразу обовьется вокруг Германии и еще раз выдвинет каждую тему для обсуждения, автоматически исчезнет с победой коммунистов. Потому что коммунизм не выдвигает темы на обсуждение, он ради своего существования вынужден действовать сразу и планомерно, и один простой факт его существования, господства коммунизма в Германии, однозначно устанавливает немецкую позицию в сознании и поведении всего мира. Все эти проблемы, к решению которых эра национал-социализма должна приступать сразу и с использованием всех своих сил, уже решены победой коммунизма. Оказалось, что для западного мира, то есть, для отмирающего мира, сопротивление регулирует себя в обратной пропорции к степени угрозы. Коммунистическая Германия - это самая сильная угроза мира, национал-социалистическая Германия, это страна, которая находиться под самой большой в мире угрозой, вот в этом-то и есть различие. Если Версальский договор может быть разорван под свастикой, то под советской звездой он уже разорван, и мы должны только спросить себя, что лучше: быть русским предпольем или если не французской, то американской колонией. Третьего не дано, так как это предполагало бы независимое немецкое экономическое пространство и еще даже несколько больше чем это. - Ну, - сказал Иве, - мы здесь в пивной «Пшорр» не будем делить мир, но немецким экономическим пространством, или, скажем так, немецким полем экономической мощи будущего была бы Средняя Европа. - Естественно, - сказал Хелльвиг, - и Средняя Европа, во всяком случае, досталась бы Советской Германии легче, чем Германии свастики, и если бы даже при самых наивыгоднейших обстоятельствах была бы попытка чисто немецкого решения, то не только весь Запад, но и Восток должны были бы сказать и сказали бы тут свое словечко. - Иве согласился с этим и напряженно размышлял. Он не думал опровергать своего собеседника в том, что и для него самого было азбучными истинами, потому что возражения, которые он мог бы мобилизовать, происходили совсем из других сфер, чем те, о которых шел разговор. Несмотря на это, он доверял той позиции, на которой он уже находился, хоть и не зная точно ее силы, подобно тому, как, например, после захвата ночью части траншеи, план расположения которой он изучал при свете огарка све