логически присутствуют в них, но и тем, с которым вы верите, что сможете приступить к их практическому оформлению. Внезапно Хиннерк сказал: - Знаешь, у крестьян ты мне больше нравился. - Я тоже, - свирепо сказал Иве, и Хелльвиг подал Хиннерку знак, чтобы тот замолчал. Он немного откинулся назад и начал говорить. Иве рассматривал руку крестьянина, которая лежала на столе, большая, коричневая и твердая рука, которая больше не двигалась во время всей беседы, и заставляла Иве держать под более строгим контролем свои бледные, мягкие и нервные пальцы. Иве слушал голос собеседника, который в своем звучании не содержал ничего обвиняющего, ничего оправдывающего, также ничего миссионерского, а просто спокойную уверенность мужчины, который нашел свой путь и больше не готов, во всяком случае, позволить вывести себя на лед диалектических обсуждений, на котором идут танцевать ослы, когда становятся слишком озорными. Он, сказал Хелльвиг, все-таки настолько же удален от объективного усердия теоретика говяжьего филе коровы, как от энтузиазма с выпученными глазами длинноволосого псевдореволюционера, который начинает с переоценки всех ценностей и заканчивает, в лучшем случае, тем, что пропагандирует обновление мира через какой- то новый Эрос или этическое воздействие поедания корней, а в худшем случае как молодой человек у «Моссе» будет сегодня писать трогательное сочинение о голодных детских глазах, а завтра блистательный репортаж о последнем модном бале. Это что касается человека; что касается дела, то при всех политических решениях при дальней перспективе речь может идти только о том, чтобы рассчитать параллелограмм сил, чтобы достичь уверенности касательно его линии. Простой расчет, господин Иверзен, при котором достаточно известны отдельные факторы, чтобы свести возможность ошибки к минимуму. Итак, тогда нынешний кризис принимается только заинтересованными лицами - и по вполне прозрачным причинам - за структурное изменение капитализма, а не за структурное изменение экономики вообще. Ради плодотворности беседы он предположил бы, что Иве не причисляет себя к заинтересованным лицам. Хорошо; он согласился бы с тем, что для крестьян существуют не одни только экономические соображения, из-за которых они желали бы добиться изменений их положения, но эти соображения единственные, которые теперь и сразу принуждают к однозначному политическому решению. Но как решающих носителей готовой к изменению силы можно, в конце концов, принимать в расчет только два движения, национал-социалистическое и коммунистическое. Все многообразное возбуждение под поверхностью, которым он не хотел бы и не мог бы пренебрегать, должно влиться и обязательно вольется в одно из этих двух движений и только в этих рамках сформирует выражение воли. Кроме того, несомненно, что после победы одного направления и с самой большой вероятностью даже еще раньше, важные элементы другого направления в нем при определении курса скажут свое слово. В конце концов, включая замедляющий момент влияния буржуазии в Германии, которое нельзя искоренить одним махом, речь идет не столько об экстремальной тенденции одного из обоих соперничающих сегодня полюсов, а только о переносе центров тяжести, который, однако, обладал бы таким значением, которое никогда нельзя было недооценивать, и которое являтся единственным, что стоит исследовать. Он сказал: Когда мы говорим о коммунизме, то мы неизбежно говорим о русском примере, это значит: о национальном феномене международного значения. Когда мы говорим о русской революции, мы неизбежно сравниваем ее с французской. Мы никак не можем иначе, как только мы пытаемся рассматривать исторически. Так как исторический феномен - тот же самый, и он национальный. Можно было бы сказать, что однажды приходит очередь каждого народа, сегодня черед русских. Конечно, горько, что масштабы немецкого будущего должны будут определяться из Москвы; но масштабы, а не судьбу, вот это было бы невыносимо. Сегодня и масштабы, и судьба определяются из Парижа, Лондона и Нью-Йорка. И победа национал-социализма тоже ничего не сможет в этом изменить. Мы не должны придавать слишком много внимания идеологическим признаниям, и современный спорт по отгадыванию загадок: Выступает ли национал-социализм за социализм или за частный капитализм, за монополии или за государственный капитализм, но он двигается на территории, на которой на единственный вопрос, от которого все зависит, а именно: «Как выглядят формы производства немецкого будущего?», вообще нельзя будет дать ответ, и не остается ничего другого, кроме как предположить, что национал-социализм в конечном результате выступит за частный социализм. Так как вопрос в том, сможет ли Германия в будущем вообще сама определять у себя характер своих форм производства. Она не может, она поставлена перед альтернативой. На первый взгляд может показаться, что национал-социализм располагает как бы большими возможностями, так как он больше оставляет открытым, но коммунизм располагает более точными возможностями, и в этом-то и все дело. Потому что дом горит, и мы не можем позволить сначала присылать нам проспекты предприятий промышленности пожаротушения, и если ставшие дырявыми шланги западного соседа не помогают, мы возьмем новые ведра соседа восточного. - Чтобы через сто лет снова стоять точно на том же месте, - сказал Иве. - Раньше, - ответил Хелльвиг, - но тут от Лиги Наций так же мало толку, как от Священного Союза. Если бы все обстояло по желанию швейцаров у дверей материалистического понимания истории, то буржуазная революция должна была бы произойти не во Франции, а именно там, где экономические и политические предпосылки обстояли благоприятнее, у нас, и пролетарская революция не в России, а снова у нас. Но у нас на пятьдесят лет позже случилось слабое подражание в 1848 году, и демократы тогдашнего времени - это сегодняшние нацисты, мерила Москвы им столь же знакомы, как тем - мерила Парижа. Сегодня мы можем и должны обойтись без этого обходного пути. Чем радикальнее решение, тем лучше, и тем больше будет освобождено древнейших, первоначальных сил. Весь крысиный хвост политических вопросов, который после победы национал-социалистов сразу обовьется вокруг Германии и еще раз выдвинет каждую тему для обсуждения, автоматически исчезнет с победой коммунистов. Потому что коммунизм не выдвигает темы на обсуждение, он ради своего существования вынужден действовать сразу и планомерно, и один простой факт его существования, господства коммунизма в Германии, однозначно устанавливает немецкую позицию в сознании и поведении всего мира. Все эти проблемы, к решению которых эра национал-социализма должна приступать сразу и с использованием всех своих сил, уже решены победой коммунизма. Оказалось, что для западного мира, то есть, для отмирающего мира, сопротивление регулирует себя в обратной пропорции к степени угрозы. Коммунистическая Германия - это самая сильная угроза мира, национал-социалистическая Германия, это страна, которая находиться под самой большой в мире угрозой, вот в этом-то и есть различие. Если Версальский договор может быть разорван под свастикой, то под советской звездой он уже разорван, и мы должны только спросить себя, что лучше: быть русским предпольем или если не французской, то американской колонией. Третьего не дано, так как это предполагало бы независимое немецкое экономическое пространство и еще даже несколько больше чем это. - Ну, - сказал Иве, - мы здесь в пивной «Пшорр» не будем делить мир, но немецким экономическим пространством, или, скажем так, немецким полем экономической мощи будущего была бы Средняя Европа. - Естественно, - сказал Хелльвиг, - и Средняя Европа, во всяком случае, досталась бы Советской Германии легче, чем Германии свастики, и если бы даже при самых наивыгоднейших обстоятельствах была бы попытка чисто немецкого решения, то не только весь Запад, но и Восток должны были бы сказать и сказали бы тут свое словечко. - Иве согласился с этим и напряженно размышлял. Он не думал опровергать своего собеседника в том, что и для него самого было азбучными истинами, потому что возражения, которые он мог бы мобилизовать, происходили совсем из других сфер, чем те, о которых шел разговор. Несмотря на это, он доверял той позиции, на которой он уже находился, хоть и не зная точно ее силы, подобно тому, как, например, после захвата ночью части траншеи, план расположения которой он изучал при свете огарка свечи, пока угрожающие шумы предполья смешивались со спокойным дыханием солдат, которые были готовы как для надлежащей обороны, так и для прыжка в наступление. И все же он хотел возразить Хелльвигу, потому что боялся, что тот, даже если он отнюдь не показывал того, что ожидал этого от Иве, мог бы подумать, что и у него тоже были заготовлены возражения, которые Хелльвигу, конечно, достаточно часто приходилось слышать. Ему нужно было только осмотреться, например, в районах, с которыми он соприкасался, в учреждениях и партиях, в прессе и в кино, на улице и в салонах, чтобы связать с угрозой массового террора то представление, которое было полностью пригодным, чтобы придать ему значительную меру удовольствия; также сцены, которые он помнил из Прибалтики, язвили его возмущение не из-за факта, а из-за метода, который влек за собой тот печальный факт, что этот метод террора большей частью поражал не тех людей, и он, с другой стороны, как массовое производство кровавого мяса с помощью пулеметного огня в спину, лишал достоинства даже саму смерть. Он все же умел облагораживать беспримерную грубость своего ощущения, как он мог признаться самому себе, с помощью требования качественных различий, и что касалось второго большого упрека цивилизованного мира в адрес большевистского варварства, что оно, мол, подавило духовную свободу, то он серьезно и тщетно старался обнаружить в немецкой литературе последних тридцати лет те вещи, о радикальном исчезновении которых он бы сожалел, если бы они были подавлены. Это либеральная ошибка, услышал он слова Хелльвига, думать, что основание Интернационала доказывает, что коммунизм вообще отрицает нацию. Что он отрицает, так это ее непрерывную организацию, государство. Национальный принцип в ценностном содержании, которое мы сегодня связали с ним, практически - например, это было доказано в последнее время в Китае - признается коммунизмом положительно. Но даже, если бы это было и не так, то даже самый критический наблюдатель создания Советского Союза не мог бы оспаривать, все же, что все мероприятия, политического и экономического вида, если бы они были с самого начала подчинены национальной цели, не смогли бы осуществляться лучше продуманно. И то, что с этой точки зрения подходило для Советской России, должно при всех обстоятельствах также подойти и для Советской Германии. В действительности, коммунизм даже сам себя бил бы по лицу, если бы он отошел от своих несущих принципов, но он точно так же бил бы самого себя, если бы он при реализации принципов не обращал внимания на своеобразие материала. Уже одни абсолютно иные экономические и политические отношения в Германии гарантировали, по меньшей мере, децентрализацию управления из Москвы на время планомерного перехода, так же как тогда принесенная в формы нового времени самостоятельно выросшая сила народа, наличие которой подвергается испытанию здесь, гарантировала бы продолжение немецкой истории. Такая точка зрения, пожалуй, рассердила бы фарисеев экономики, и хор интеллектуальных стариков мог бы расплакаться в жалобах о реформизме; но если это и будет реформизм, то реформизм в какой-то мере с противоположным знаком, то есть, не как Каутский, а как Сталин далек от Троцкого. С определенного периода после точки нуля революции революционные мероприятия и представления могут, и даже должны будут носить, пожалуй, контрреволюционный характер - и наоборот. Русский пример всегда понятен, но плодотворен он только тогда, если вообще не рассматривать его тем популярным в западном мире способом, при котором каждый совсем частным образом проводит абстрактную генеральную линию «социализма» и каждое отклонение от этой линии приветствует либо с ничем не оправданным злорадством и диким воем триумфа, либо с кровоточащим сердцем и более или менее судорожно сжатыми извилинами мозга. Но абстрактной линии социализма не существует, скорее существует крепкая действительность и требования, которые должны быть приведены в согласие и будут приведены в согласие с немногими и выведенными из общего развития принципами на пользу и благо отдаленной и опирающейся на закаленный и сформированный в кровавых испытаниях и потому органический образ мыслей цели. Итак, - сказал крестьянин Хелльвиг, - если мы отказываемся от международного аккомпанемента русского «эксперимента», то остается, все же, констатировать, что притязание русских на то, чтобы быть носителем далекой революции, появилось не случайно, и от него нельзя просто так отказаться. Оно определяет всю русскую позицию. Если бы речь шла только о том, чтобы «ввести социализм» в России, разумеется, не так, как это все еще рисует себе детское представление даже ряда буржуазных ученых, не просто устранить различия в доходах и справедливо распределить наличествующую продукцию, а ввести действительно новые формы производства и поднять уровень жизни всего населения на высокий уровень, создать «Коммунистический рай», о котором мечтали с истоков рабочего движения, и не только с истоков, тогда это вопреки неслыханным разрушениям в результате войны и гражданской войны могло бы быть достигнуто только за счет чрезвычайных возможностей повышения урожайности земли и расширения посевных площадей, которые даже сегодня составляют только примерно десять процентов советской территории, включая совершенно достаточное питание для возрастающего в необходимой степени промышленного аппарата, не вырывая крестьянство из его более или менее индивидуалистического способа производства в такой сильной мере, как это произошло в реальности. И русская проблема не была бы проблемой для мира, если сегодня, через десять лет после полного крушения армий интервентов мирное, благонравное и сытое население Российской Империи с ее автаркической или не автаркической экономикой задумчиво взирало бы на милые прыжки ягнят на степных нивах. Только претензия на мировую революцию, которая, естественно, определяется не только состоянием, но и сопротивлением русского феномена, вызывает опасность новой военной интервенции, и не только это, сразу придает обостряющий характер каждому неизбежному конфликту. Чтобы встретить эту опасность необходимо максимально всеохватывающее вооружение, «тотальная мобилизация», о которой говорит Эрнст Юнгер, акт, который теперь действительно охватывает всю русскую жизнь для подготовки военной мощи, которая исполняется не только оружием, и который делает саму жизнь всего народа героическим актом, от первой вспыхивающей искры в мозгу мужчины, решения об индустриализации страны, до последнего удара молота, от первого целенаправленного семяизвержения просвещенного молодого товарища до расстрелов ГПУ. Только сам неистовый темп индустриализации сделал необходимым расширение продовольственной базы через революционизирование сельского хозяйства. - Иве сказал: - Кулак Хелльвиг. - Дипломированный агроном и владелец двора Хелльвиг, - сказал другой, - располагает открытыми глазами и ушами и два года был в России. Я говорю по-русски, Иверзен, и я был военнопленным в России. Я знаю положение крестьян там до и во время революции, насколько его может знать военнопленный, который обращал на это внимание, и я знаю положение крестьян там сегодня, насколько иностранец может узнать его за два года, и что я знаю точно, так это положение крестьян в Германии. И это последнее - самое существенное. В России нужно проверять то, что хорошо в России, и здесь то, что хорошо здесь. Как же там обстояло положение? Революция на равнине была аграрной революцией только из-за стимула жирной добычи, которая привлекала более бедного крестьянина. В остальном, она была более или менее восстанием против произвола и беспомощности и покатилась согласно старому закону снежного кома. Революция дала крестьянам землю, больше земли, чем они могли и хотели проглотить, и те, которые могли и хотели проглотить, позже «кулаки», едва ли могли рассматриваться со стороны крестьян как «эксплуататоры». Индивидуальный способ производства с его примитивными методами работы был бы достаточен, чтобы при все продолжающемся дальнейшем разделе земли постепенно снова сделать Россию великой державой, но чтобы сделать Россию мировой державой, его не было достаточно. Потому что процесс индустриализации нуждается в людях, и сельскохозяйственная равнина отдавала их, и беспорядочное заселение равнины хоть и тоже могло бы обеспечить продовольственную базу, но не могло начать индустриализацию и дос