Иве с красными ушами сказал: - Дипломированный агроном Хелльвиг из-под Ганновера хочет оставаться хозяином двора и придает большое значение констатации того, что крестьянин должен требовать рентабельности своего предприятия в капиталистической, как и в любой другой системе. - Этого он хочет и этого он требует, - сказал Хелльвиг и склонился вперед. Я знаю, Иверзен, что вы боитесь того, что должны считать меня заблуждающейся овцой, так как я до сих пор избегал говорить о тех вещах, у которых должно быть, по вашему мнению, основное значение для каждого крестьянина, о тех, скажем, нерациональных ценностях, которые только и дают право или стимул крестьянству выступать как живому единству со своеобразной силой, как классу, или лучше: как сословию; ценности, с обязывающими качествами которых я с вами так же охотно соглашусь, как и с их голыми материальными воздействиями, которые должен учитывать даже самый закоренелый материалист, по меньшей мере, если он не хочет отрицать также очень нерациональную силу сознания пролетарской солидарности. Ну, я не упоминал об этом, потому что эти вещи вовсе не проявляются так просто при рассмотрении русского примера, или, по крайней мере, не проявляются там каким-нибудь решающим способом. Это если мы сравниваем только форму производства и размер предприятия, то проклятое различие между господином фон Иценплицем и мной, и между мной и мелким бобылем Ломанном с его вечно больной коровой и пятью десятками кур. Но это не различие в связи, которая подчиняет нас земле, будь она три тысячи или триста моргенов, здесь нет никакого различия в связи с владением, с замком, двором или земельным участком, нет различия в ответственности работы, нет различия в ответственности перед всей страной. Я не знаю и не могу знать, как эти вещи обстоят в России; но если там это и не выглядит так, как если бы коллективизация, то есть, радикальное устранение частнособственнического сословия, произошла так уж очень добровольно или исходила полностью со стороны крестьян, то, все же, упомянутые нерациональные ценности наверняка не были привязаны к тем вещам, которые придают у нас своеобразный акцент, не привязаны к крови и почве, наследству и клочку родной земли, или же эти связи были без той обязывающей силы, которая требует скорее умереть, чем сдаться. Во всяком случае, мы нигде не слышали о классово или сословно сознательном сопротивлении, которое вспыхивает у нас сразу и даже при небольшом поводе, и только там, где еще повелевала религиозная позиция, у методистов, мы узнавали о горечи аграрной революции. Здесь, в этом пункте, я думаю, мы могли бы доверять себе, если бы это было необходимо. Но это не необходимо. Так как у нас отсутствует стимул для этой формы аграрной революции; она была бы преступлением не только по отношению к крестьянству, но и по отношению к трудящемуся классу, преступлением против Советской Германии, против святого духа социализма вообще, это была бы попытка строить электростанцию, где нет никакой воды, или лесопилку там, где нет леса. Так как процесс индустриализации в Германии давно закончен, задача социализма в том, чтобы с взятием под свой контроль средств производства по-новому планомерно упорядочить промышленный аппарат, но с этим простым фактом вся шкала требований перевернута наоборот. Так как теперь промышленность, которая должна достичь превышения экспорта над импортом, едва ли потребует себе еще больше человеческих масс, по всей вероятности, даже вернет освобожденные из реорганизованного процесса производства трудовые ресурсы, и с поддержанием земельного богатства всей страны должна гарантировать также подержание сельского хозяйства. Наша посевная площадь больше не может существенно расшириться, наши методы работы больше не могут значительно модернизироваться, урожайность и доход с земли больше не могут значительно увеличиваться. Там были еще целинные земли, которые распахивались, крупные производства, которые можно было разделить; но здесь уже потребности в новом поселении, просто в производительном человеческом проживании входят в конфликт с потребностями более интенсивного осуществляющегося коллективно хозяйства. Коллективные предприятия возможны только в земледелии, только там они могут - вероятно - вообще оказаться экономически полезными, только там предполагаются некоторые немногочисленные машинно-тракторные станции с достаточным количеством коллективных предприятий. Но чистая продукция пахотного земледелия составляет в Германии только одну четверть всего аграрного производства, и кто знает, в какой тесной связи находятся отдельные производственные режимы, тот не может строить себе иллюзии о возможностях аграрной революции по русскому образцу. То, что остается сделать, это революция по немецкому образцу. Она зависит от сущности и исхода общей революции. Поэтому я думаю, что для нас, крестьян, необходимо, не крупное землевладение, с которым я борюсь, не потому, что оно хочет жить, а потому что оно хочет жить в капиталистической системе и одновременно быть оратором и дирижером всего крестьянского движения, чтобы с одной стороны бороться с системой, а с другой цепляться за нее, не как нацистские крестьяне ожидать всех благ от больных манией величия умников и ругать плохие времена, не как ваши крестьяне, Иверзен, отчаянные, но в гордой изоляции стоящие перед своим двором и слепо борющиеся против всего, что приближается только издали, но встать на сторону единственного движения, которое делает возможным спасение крестьян, если даже оно само в отдельных случаях не знает как, и чтобы оно как можно быстрее это узнало - сотрудничать с ним. Это необходимо, и более ничего. Пролетариат освободил крестьянство в России; также и в Германии крестьянство может освободиться только с помощью пролетариата. - Он говорит как по книге, - сказал Хиннерк и ухмыльнулся, и Иве дал ему знак, чтобы он замолчал; подошел официант, чтобы спросить, не желают ли господа еще по пиву, но господа поблагодарили, и Иве подумал: как я втолкую Хелльвигу, что нужно выступить в защиту Клауса Хайма? Так как он ни на мгновение не сомневался в том, что было важнее здесь и теперь принципиально возразить Хелльвигу в затронутом вопросе, чем снова и снова неловким попрошайничеством попытаться достичь неопределенного успеха для Клауса Хайма. Наконец, он сказал, что он хотел бы с самого начала открыто согласиться, что каждая попытка с его стороны играть здесь в высокое дипломатическое поведение не может быть ничем иным, как фарсом, так как он находится в ситуации, которая вовсе не позволила бы ему вести переговоры, например, как одна сила с другой силой. Если бы он поддался этому уже всем видом беседы вызванному психологическому искушению, то тогда, даже если бы ему удалось обвести собеседника вокруг пальца, это, конечно, все равно не имело бы в конечном счете, естественно, никакого практического и положительного значения. Ему не оставалось бы ничего другого, как доказывать, что он лично верит в необходимость тактического сотрудничества и обязуется лично выступить за те средства этого сотрудничества, которые еще нужно обсудить. Как знак самого первого соглашения, который сразу создает необходимую основу доверия, сказал он, вы сначала должны быть однозначно готовы принять участие в нашей пропагандистской кампании по освобождению Клауса Хайма и других осужденных крестьян. Какое преимущество получила бы при этом КПГ, она должна знать сама. - Это могло бы, - сказал Хелльвиг, сразу стать предметом подробных обсуждений. Иве вытащил свою записную книжку и вкратце записал ход беседы. Я сразу должен написать старику Райманну, подумал он и сказал: - Хелльвиг наверняка полностью понимает, насколько трудно было бы, при том магическом действии, которое все еще вызывало слово «коммунизм», подтолкнуть крестьянство, и тем более борющихся сельских жителей северных провинций к пониманию идей, которые представляет Хелльвиг. При ближайшем рассмотрении, однако, это именно фактически только само слово «коммунизм», которое помешало бы. Я не знаю, - сказал он, совпадает ли то, что вы говорили, с представлениями и позицией руководства вашей партии. Меня это очень удивило бы, так как те лозунги и прокламации, которые до сих пор провозглашала партия, не особенно годятся для того, чтобы вызвать слишком глубокое уважение к стремящемуся перевернуть мир коммунистическому интеллекту. Но это не имеет значения, я ценю то, что вы сказали, как возможное в пределах коммунизма мнение, и если мы хотим двигаться по этой торритории, в которую вы вступили, то я могу в очень широких рамках согласиться с вами. Никто не сможет избежать того, чтобы рассматривать марксизм, по меньшей мере, в качестве ценного фактора познания, в такой степени ситуация уже благоприятна для коммунизма. Также национальный соблазн силен, и я хотел бы зайти даже еще немного дальше, чем вы, и хотел бы предположить, что даже в случае отделенной от западного мира Средней Европы с одновременной тенденцией к управляемому из Москвы продвижению мировой революции немецкая сфера власти и сфера влияния по необходимости должна будет отгородиться от России, не из соображений веса национальных немецких требований, а уже из-за технически благоприятного месторасположения немецкого промышленного аппарата. Едва ли можно предположить, что коммунизм, как раз потому, что он поставил себе задачу ввести полностью новые формы производства, не будет также стремиться достичь полной мощности аппарата и придаст ему при этом более свободное движение, чем то, которое позволяло ему интеграционное сплетение капиталистической системы. Во всяком случае, невозможно допустить, чтобы на место западных связей, обязательств и ограничений просто пришли восточные, в противном случае это означало бы вышибить национально-немецкий клин национально-русским клином. Я прошу вас воспринимать то, что я говорю, не как насмешку, как раз потому что я, как и вы, верю в нерушимую силу нации как действительность, как всегда действующий элемент по отношению к каждой теории и каждой форме, я в состоянии идти вместе с вами настолько далеко, и так русский пример для меня действительно ценный - как подтверждение. Я знаю, что вас, как и меня, клеймят патентованные дураки всех степеней и направлений как еретиков, но я также знаю, что, по меньшей мере, теперь и сегодня важнее, дать развиваться любому поперечному соединению на поверхности, какую бы форму оно ни приняло, прорываться к более глубокой общности, чем заполнять улицу лесом знамен, а рынки криками о программах. Иве сказал: - Если я признаю нацию как исходный первоначально действующий элемент, как первую историческую силу, то это уже само по себе ставит задачу: речь идет о том, чтобы привести ее к ее полному и неискаженному действию, дать ей, так сказать, прийти к ее желанному единству формы и содержания. Поймите меня правильно! Я тоже не могу понять, почему в ней должны были совершиться не социологические перераспределения. Если пролетариат готовится убрать прочь труп буржуазии, загримированный под здорового, вопреки протесту доверчиво подкупленных врачей, которые утверждают, что еще чувствуют пульс, и с целью предотвращения опасности чумы как можно скорее закопать его в землю, если это требует силы, неограниченного господства, чтобы закончить классовую борьбу вместе с классами, и при этом держит в своем кармане планы, которые совпадают с требованиями нации, то этот образ действия должен был бы возбуждать только всеобщее одобрение, и вряд ли есть хоть одна причина, чтобы не доверять без лишних слов непосредственным носителям производства, которые также должны быть наиболее непосредственно заинтересованы в производстве, в том, что они лучше всего разбираются в требованиях и необходимости преобразования производства и в конструктивном плане действуют правильнее всего. Если, однако, пролетариат считает правильным и справедливым затопить давно изгрызенные ветром, волнами и погодой индивидуалистические острова экономики, то крестьянство нельзя будет лишать права создавать порядок в его собственной сфере. То, что этот порядок при господстве коммунизма не может и не имеет права быть индивидуалистическим, в этом вы со мной согласитесь, и если вы сделали это, то и я соглашусь с вами, что он вообще не может и не имеет права быть индивидуалистическим под каким угодно господством будущего. Уже если мы принимаем самую примитивную возможность рациональной кооперации промышленности и сельского хозяйства, или, если вам так больше нравится, рабочих и крестьян, кооперации в форме простого обмена, например, такого вида, что крестьяне говорят: Дайте нам машины и калийные удобрения, и мы дадим вам яичницу и ветчину, то, по меньшей мере, должна быть инстанция, которая устанавливает стоимости и эквиваленты. Но исходя из каких точек зрения? Ведь все равно, только из тех, которые направлены на самый большой возможный результат в пользу совокупности. Эта инстанция будет, как бы она ни называлась, исполнять настоящие государственные функции, только что она при этом как раз не будет гарантировать отдельному человеку наибольшую свободу стремления к прибыли. При новом построении экономики, конечно, предпосылкой будет построение нового общества, от которого крестьянство не может быть изолировано. Пролетариат сможет через это двойное новое строительство управлять средствами производства; хотя они не будут отданы в руки отдельному пролетарию, но, в конце концов, машина будет, все же, служанкой тому, кто на ней работает. Почему, для меня, исходя из коммунистических рецептов, еще в некоторой степени туманно, но я готов не сомневаться в этом. Но у крестьянства уже с самого начала есть в руках самые важные средства производства - земля, и оно пытается получить из нее свою ренту. Под знаком индивидуалистического метода крестьянину в растущей мере больше не удается, даже там не удается, где он даже при частичной задаче, но следуя методу, попытался организовываться кооперативно. На самом деле, каждый другой метод может устроить его при этих обстоятельствах, если он только гарантирует ему сущностное ядро его деятельности, производство. Почему коллективизация сельского хозяйства не должна была быть возможна? Почему не должно быть возможно соорудить зерновые фабрики на Востоке, на маршах огромные фермы крупного рогатого скота, на пустошах большие овечьи фермы, с руководящими директорами, компетентным штабом служащих, машинно-тракторными станциями и складами калийных удобрений и сортировочными станциями? Это спорно, целесообразно ли это, но это возможно. Если крестьянин первоначально вел хозяйство на своем участке и сам продавал продукты, потом он работал на своем участке и совместно продавал продукты, то почему бы не предположить, что он в будущем должен будет совместно и вести хозяйство и совместно отдавать продукты. Вполне можно понять, почему бы этому и не быть возможным, но необходимо ли это - это спорно. Центром тяжести всего вопроса есть и остается частная собственность. Ну, чтобы упразднить ее теперь, для этого отнюдь не требуется коммунизм. Вероятно, утверждение, что она уже давно не существует, является изменой революции, потому что оно подходит для того, чтобы скрывать фронты. Все же, для крестьянина, однако, это обстоит так: он больше не может получать ренту из своего владения, так как капиталистическая система перегрузила его, и он больше не может продать его, так как он не находит покупателя. Я точно не знаю, как обстоят дела в других отраслях экономики, но, во всяком случае, это странное явление заставляет думать, что повсюду частную собственность, если и защищают, тогда защищают только с явно нечистой совестью. У этого есть, вероятно, своя причина. Причина этого также в том, что крестьянин, если ему случайно представляется случай продать свое владение, и он покидает двор, то его коллеги, по меньшей мере, смотрят на него с пренебрежением. Так как частная собственность - это не только экономически-правовое понятие, но и одновременно, да, я не могу придумать ничего другого: нравственно-обязывающее. Что же такое, пожалуй, доля участия отдельного пролетария в доле участии его класса, то есть, общепролетарского коллектива, во владении средствам производства, если не нравственно- обязывающее понятие? Но для крестьянина двор - это олицетворение этого понятия, даже тогда, если он в экономическо-правовом аспекте ему уже вовсе не принадлежит. Первоначально владение в его самой зрелой форме, в средневековье, пожалуй, в этом смысле носило единый характер, - и не правильно ли, давайте на несколько мгновений остановимся, задумавшись о феномене като