удивило бы, так как те лозунги и прокламации, которые до сих пор провозглашала партия, не особенно годятся для того, чтобы вызвать слишком глубокое уважение к стремящемуся перевернуть мир коммунистическому интеллекту. Но это не имеет значения, я ценю то, что вы сказали, как возможное в пределах коммунизма мнение, и если мы хотим двигаться по этой торритории, в которую вы вступили, то я могу в очень широких рамках согласиться с вами. Никто не сможет избежать того, чтобы рассматривать марксизм, по меньшей мере, в качестве ценного фактора познания, в такой степени ситуация уже благоприятна для коммунизма. Также национальный соблазн силен, и я хотел бы зайти даже еще немного дальше, чем вы, и хотел бы предположить, что даже в случае отделенной от западного мира Средней Европы с одновременной тенденцией к управляемому из Москвы продвижению мировой революции немецкая сфера власти и сфера влияния по необходимости должна будет отгородиться от России, не из соображений веса национальных немецких требований, а уже из-за технически благоприятного месторасположения немецкого промышленного аппарата. Едва ли можно предположить, что коммунизм, как раз потому, что он поставил себе задачу ввести полностью новые формы производства, не будет также стремиться достичь полной мощности аппарата и придаст ему при этом более свободное движение, чем то, которое позволяло ему интеграционное сплетение капиталистической системы. Во всяком случае, невозможно допустить, чтобы на место западных связей, обязательств и ограничений просто пришли восточные, в противном случае это означало бы вышибить национально-немецкий клин национально-русским клином. Я прошу вас воспринимать то, что я говорю, не как насмешку, как раз потому что я, как и вы, верю в нерушимую силу нации как действительность, как всегда действующий элемент по отношению к каждой теории и каждой форме, я в состоянии идти вместе с вами настолько далеко, и так русский пример для меня действительно ценный - как подтверждение. Я знаю, что вас, как и меня, клеймят патентованные дураки всех степеней и направлений как еретиков, но я также знаю, что, по меньшей мере, теперь и сегодня важнее, дать развиваться любому поперечному соединению на поверхности, какую бы форму оно ни приняло, прорываться к более глубокой общности, чем заполнять улицу лесом знамен, а рынки криками о программах. Иве сказал: - Если я признаю нацию как исходный первоначально действующий элемент, как первую историческую силу, то это уже само по себе ставит задачу: речь идет о том, чтобы привести ее к ее полному и неискаженному действию, дать ей, так сказать, прийти к ее желанному единству формы и содержания. Поймите меня правильно! Я тоже не могу понять, почему в ней должны были совершиться не социологические перераспределения. Если пролетариат готовится убрать прочь труп буржуазии, загримированный под здорового, вопреки протесту доверчиво подкупленных врачей, которые утверждают, что еще чувствуют пульс, и с целью предотвращения опасности чумы как можно скорее закопать его в землю, если это требует силы, неограниченного господства, чтобы закончить классовую борьбу вместе с классами, и при этом держит в своем кармане планы, которые совпадают с требованиями нации, то этот образ действия должен был бы возбуждать только всеобщее одобрение, и вряд ли есть хоть одна причина, чтобы не доверять без лишних слов непосредственным носителям производства, которые также должны быть наиболее непосредственно заинтересованы в производстве, в том, что они лучше всего разбираются в требованиях и необходимости преобразования производства и в конструктивном плане действуют правильнее всего. Если, однако, пролетариат считает правильным и справедливым затопить давно изгрызенные ветром, волнами и погодой индивидуалистические острова экономики, то крестьянство нельзя будет лишать права создавать порядок в его собственной сфере. То, что этот порядок при господстве коммунизма не может и не имеет права быть индивидуалистическим, в этом вы со мной согласитесь, и если вы сделали это, то и я соглашусь с вами, что он вообще не может и не имеет права быть индивидуалистическим под каким угодно господством будущего. Уже если мы принимаем самую примитивную возможность рациональной кооперации промышленности и сельского хозяйства, или, если вам так больше нравится, рабочих и крестьян, кооперации в форме простого обмена, например, такого вида, что крестьяне говорят: Дайте нам машины и калийные удобрения, и мы дадим вам яичницу и ветчину, то, по меньшей мере, должна быть инстанция, которая устанавливает стоимости и эквиваленты. Но исходя из каких точек зрения? Ведь все равно, только из тех, которые направлены на самый большой возможный результат в пользу совокупности. Эта инстанция будет, как бы она ни называлась, исполнять настоящие государственные функции, только что она при этом как раз не будет гарантировать отдельному человеку наибольшую свободу стремления к прибыли. При новом построении экономики, конечно, предпосылкой будет построение нового общества, от которого крестьянство не может быть изолировано. Пролетариат сможет через это двойное новое строительство управлять средствами производства; хотя они не будут отданы в руки отдельному пролетарию, но, в конце концов, машина будет, все же, служанкой тому, кто на ней работает. Почему, для меня, исходя из коммунистических рецептов, еще в некоторой степени туманно, но я готов не сомневаться в этом. Но у крестьянства уже с самого начала есть в руках самые важные средства производства - земля, и оно пытается получить из нее свою ренту. Под знаком индивидуалистического метода крестьянину в растущей мере больше не удается, даже там не удается, где он даже при частичной задаче, но следуя методу, попытался организовываться кооперативно. На самом деле, каждый другой метод может устроить его при этих обстоятельствах, если он только гарантирует ему сущностное ядро его деятельности, производство. Почему коллективизация сельского хозяйства не должна была быть возможна? Почему не должно быть возможно соорудить зерновые фабрики на Востоке, на маршах огромные фермы крупного рогатого скота, на пустошах большие овечьи фермы, с руководящими директорами, компетентным штабом служащих, машинно-тракторными станциями и складами калийных удобрений и сортировочными станциями? Это спорно, целесообразно ли это, но это возможно. Если крестьянин первоначально вел хозяйство на своем участке и сам продавал продукты, потом он работал на своем участке и совместно продавал продукты, то почему бы не предположить, что он в будущем должен будет совместно и вести хозяйство и совместно отдавать продукты. Вполне можно понять, почему бы этому и не быть возможным, но необходимо ли это - это спорно. Центром тяжести всего вопроса есть и остается частная собственность. Ну, чтобы упразднить ее теперь, для этого отнюдь не требуется коммунизм. Вероятно, утверждение, что она уже давно не существует, является изменой революции, потому что оно подходит для того, чтобы скрывать фронты. Все же, для крестьянина, однако, это обстоит так: он больше не может получать ренту из своего владения, так как капиталистическая система перегрузила его, и он больше не может продать его, так как он не находит покупателя. Я точно не знаю, как обстоят дела в других отраслях экономики, но, во всяком случае, это странное явление заставляет думать, что повсюду частную собственность, если и защищают, тогда защищают только с явно нечистой совестью. У этого есть, вероятно, своя причина. Причина этого также в том, что крестьянин, если ему случайно представляется случай продать свое владение, и он покидает двор, то его коллеги, по меньшей мере, смотрят на него с пренебрежением. Так как частная собственность - это не только экономически-правовое понятие, но и одновременно, да, я не могу придумать ничего другого: нравственно-обязывающее. Что же такое, пожалуй, доля участия отдельного пролетария в доле участии его класса, то есть, общепролетарского коллектива, во владении средствам производства, если не нравственно- обязывающее понятие? Но для крестьянина двор - это олицетворение этого понятия, даже тогда, если он в экономическо-правовом аспекте ему уже вовсе не принадлежит. Первоначально владение в его самой зрелой форме, в средневековье, пожалуй, в этом смысле носило единый характер, - и не правильно ли, давайте на несколько мгновений остановимся, задумавшись о феномене католических монашеских орденов. Только капитализм, и я отмечаю истоки его предпосылок в эпохе Возрождения, разрушил это благотворительное внутреннее обязывающее соединение. Нравственно-обязывающее понимание владения пропало, во всяком случае, сначала, конечно, не у всех отдельных людей одновременно и не в равной степени, но это было в тенденции капитализма, и достаточно наивно различать хороший и плохой капитализм, хороший капитализм каждый раз все еще заставляет себя немного ждать. Сегодня капитализм на пути к тому, чтобы разрушить также экономически-правовое понятие, и останется лишь фикция частной собственности. Факт, однако, в том, что крестьянство не участвовало в этом процессе последовательно, и где оно участвовало в судорожном приспособленчестве, там оно отчетливо выступало против своей собственной сущности, так что оно сегодня, когда система разными фокусами лишает его права распоряжаться своим владением, все еще не думает об этом и вовсе не может думать о том, чтобы упустить также внутреннее, обязывающее соединение, допускает, все же, вывод, что требуются другие выходы, чем околдовывать ставший несостоятельным индивидуалистический способ производства и образ жизни простым сложением владений и владельцев в духе коллективизма. Так же как никогда нельзя забывать, что крестьянство в его совокупности как класс или сословие по своей сущности никогда не было и не могло быть настроенным по-эксплуататорски, также нельзя забывать, что оно по своей сущности не сможет просто так принять и перенять будущие формы существования тех, кто до сих пор является эксплуатируемым. Субстанция крестьянства сама по себе не изменилась, и любая аграрная революция вовсе не может ориентироваться на фундаментальное изменение собственных форм производства и форм собственности, а всегда только против стремлений, направленных в большей или меньшей степени на определение судьбы крестьянства, стремлений, которые хотят навязать крестьянству чужие формы производства и формы собственности, сегодня - против капиталистической системы, и завтра - против коммунистической. Я не рискну утверждать, что недвусмысленное и естественное в России признание особых условий производства как во всех других секторах, также и в аграрном секторе, сразу и просто допускает вывод, что они сопротивлялись акту нового придания формы и могли быть приведены в некоторой степени терпимое созвучие с планом только путем несколько насильственного сближения двух научных точек зрения, но оно наверняка допускает вывод, что русское аграрное производство не развилось, или не развилось в достаточной мере из-за ее особенных условий; так как издержки преобразования очевидно оправдались. В Германии, однако, они не оправдываются. Это утверждение, но оно достаточно ясно, если мы рассматриваем состояние аграрного развития. Единственная возможность повышения урожайности лежит в усовершенствованной механизации. Она, разумеется, невозможна без определенного преобразования состояния собственности, жертвой которого должны были бы пасть, однако, главным образом мелкие и парцеллярные крестьяне; но она мыслима, если крестьянство, все же, сможет в большей мере, чем до сих пор, выступать как класс или сословие, во всяком случае, как ответственное частичное целое, с полномочием не только наружу, но и для собственной сферы, и это в особенности после ликвидации помех от чуждого влияния, с помощью не столько, так сказать, горизонтальных ограничений общественной собственности, вроде, к примеру, неорганичной величины хозяйства, а с помощью вертикальных, как через финансовый капитал. Если коммунизм признает это своеобразное положение дел, то есть, если он посчитает невыгодным пойти на кровавый конфликт с проснувшимся к осознанию его положения и его желаний крестьянством, и, сверх того, посчитает невыгодным взыскивать недостающие еще самое большее двадцать процентов до наибольшего повышения сельскохозяйственной урожайности и доходности даже с помощью всего коммунистического мира путем безумно дорогой попытки радикального преобразования аграрного производства в - абстрактном или нет - социалистическом духе, если он готов оставить крестьянству как классу или сословию достаточно большую свободу действий, чтобы оно, под контролем государственных органов, могло рационально самостоятельно регулировать свои дела, тогда коммунизм мог бы действительно показаться крестьянству не только подходящим, но даже желательным. - Это значит, - сказал Хелльвиг, - если коммунизм откажется от того, чтобы быть коммунизмом по отношению к крестьянству. - Именно так, - сказал Иве. Он сказал: Пролетариат освободил крестьянство в России; потому что импульс к революции лежал в рабочем. Однако в Германии импульс к революции, если мы признаем ее как национальную революцию, лежит в крестьянстве, и это задание крестьянства - освободить пролетариат. Крестьянство, а не пролетариат в Германии сидит на ключевой позиции революции. И если мы еще раз пройдем все шансы, которые дает нам коммунизм, начиная с уничтожения капитализма, немедленного разрыва всех связей с западным миром, разрыва Версальского договора, прикрытия тыла Востоком, разрушения и новообразования Средней Европы, вплоть до отмены индивидуалистической формы собственности, вплоть до ликвидации целой исторической эпохи от Ренессанса до мировой войны, не говоря уже об искоренении всех тех сил, с которыми едва ли стоит разговаривать иначе, чем языком пулеметов, от Дунайской Конфедерации до парламентской демократии, тогда я не могу признать ничего другого, чем то, что решение в пользу коммунизма вовсе не является решением. - А чем же? - спросил Хелльвиг. - А бегством, - ответил Иве. Иве сказал: - Потому что для нас речь вовсе не идет о том, чтобы в том неповторимом историческом вакууме, в котором пребывает мир и все мы, найти самый блестящий или самый терпимый выход. - А о чем же? - спросил Хелльвиг. - А о том, - сказал Иве, - речь идет о том, чтобы достичь полного развития нашей собственной субстанции. - Это слова, сказал Хелльвиг, и Иве ответил: - Это, несомненно, слова, которым мы должны придать смысл. И мы начнем с того, что мы однажды прекратим, первым делом, говорить обо всех этих ясных примерах мира. Насколько велика национальная немецкая сила, мы не можем указать точно. Итак, мы поставим ее настолько высоко, насколько можно представить; там, где она останавливается сопротивляющимися властями, точно там и проходит граница нации. Как мы, однако, дойдем до того, чтобы обогатить чужие власти нашей силой повернуть ее против нас самих? И если те чужие власти примутся бороться друг против друга, не будем ли мы при этом бороться против самих себя, сами против себя здесь на нашей собственной земле, сами против себя в нашей собственной груди? Что из нашей собственной силы мы еще не вложили в систему, так много, что нам кажется почти невозможным свергнуть ее теперь - и мы должны, чтобы свергнуть ее, снова вкладывать нашу силу, еще и еще раз, теперь уже в чужую власть? Черт бы побрал этот метод, который заставляет нас загадочно шататься целыми веками, то там, то тут примыкать к кому-то израненныму плечу, шататься по всем сторонам света, жрать из каждого корыта и гадить в каждом углу, при каждой новой попытке падать в объятья каждый раз разному очередному человеколюбивому брату, чтобы потом после вполне заслуженного пинка под зад удивленно сидеть на жопе и изливать наш гнев в фекальных разглагольствованиях. Черт бы побрал этот метод, который заставляет обременять национал-социалистическое движение уже в его истоках большим количеством уступок, чем социал-демократия в ее конце, который заставляет канцлера Брюнин- га, умного, порядочного и энергичного человека, которому мы наверняка могли бы подарить наше доверие, если бы он не владел доверием тех, к которым у нас нет доверия, изменять систему, не для того, чтобы ее свергнуть, а чтобы ее укрепить, который позволяет товарищу Тельману обнародовать свои национальные прокламации с основным ударением на социализм или, наоборот, во всяком случае, точно по директивам из Москвы, и выступать то за гражданскую войну в России, то против империалистической войны в Китае, и партийцу Геббельсу провозглашать союз то с Италией, то с Англией, то с Америкой. Что бы мы выиграли, если бы мы выиграли жизнь в тени других? Тогда нас ничего не отличает от чехов, кроме численности населения? Тогда нам не остается ничего другого, если мы не хоти