тьянство верит, сельское хозяйство верит, что оно своим словом и делом необходимо для требований общности, так что есть один единственный путь, чтобы это доказать, а именно, выполнить существенную часть задания системы, согласно тем взглядам, которым охотно следуют, если они действительно честно и серьезно направляют к тому, что необходимо. Было сказано, что система подавляет, но здесь не подавляется ничего, что не поднимается против сохранения империи, и если поднимается, тогда его подавляют уже жестко, в этом я вас уверяю. Раздувать сейчас большую бурю и кричать о «насилии», после того, как раньше кричали о большей силе, это игра, которую я не понимаю. Господа, чего вы, собственно, хотите? Хотите ли вы теперь, после того, как система, наконец, усмирила частные интересы и интересы концернов под авторитетом государства и указала им на их полезное место, снова через свержение системы позволить этим интересам подняться до господствующего положения? Хотите ли вы снова и снова, в очередной раз, борьбы без выбора и плана, пока противники не сожмут друг друга в судорожной схватке, и при этом из всего этого волнения не произойдет никакая политическая воля? Вы хотите новую систему? Ну, в Германии нет системы, ни новой, ни старой, кто бы ни был ее носителем, которая не обнаруживала бы перед собой те же самые задачи, точно те же мощные течения, точно те же тенденции и точки ориентации. Давайте же останемся на том, что уже создано, и продолжим работу, будем работать больше, у системы хватит места для всех, вы всюду найдете возможность, это не обязательно должен быть Рейхстаг, если вам он ничего не обещает, то и мне тоже, и мне не представляется признаком очень большого политического и революционного инстинкта то, что когда большие движения, которые отправляются в поход, чтобы свергнуть систему, чтобы усесться на ее место и посадить туда свой уважаемый интеллект, направляют всю силу как раз на то место, которое сегодня менее всего представляет систему, на Рейхстаг, и как загипнотизированные пристально смотрят на места, которые там можно было бы получить. Скорее нужно начинать в вашей самой собственной сфере, с работой, с формированием немецкого будущего, в ваших самых понятных, самых естественных общностях следует найти наилучшую и больше всего обещающую силу форму, действенно связать ваш идеализм с жизнью и способствовать этим тому, чего со страстным нетерпением ждете вы, жду я, и вместе с нами ждет система. Но хотеть и дальше стоять в стороне, продолжать поднимать глаза к облакам, наполнять сердце опьяняющими грезами и языком агитировать за провозглашение единственного и, наконец, чудесного спасения с помощью какой-то, не знаю уже какой по счету империи и за разрушение системы, это, - и Бродерманн с силой ударил невидимой шпагой, - это политическая романтика. Это политическая романтика, - сказал Иве и встал. Его руки хватались за стол и снова отпускали его, он хотел повернуться, повернулся, однако, снова к Бродерманну, и прислонился, наконец, скрестив руки на груди, к стене. - Это политическая романтика, - сказал он, он сказал, что в последнее время стало модно говорить о политической романтике, как только в немецких землях зашевелилось что-то, что невозможно было сразу и с пользой классифицировать, но он не знал, был ли он для этого слишком глуп, или проблема была в состоянии общественного просвещения, он спрашивал всех вокруг, но он всегда находил, что правильное само по себе наименование правильно понятого в себе феномена всегда связывалось с воззрением, которое не имело никакого отношения к понятию политической романтики, в том виде, в котором оно представляется нам по своему происхождению. Он мог бы приблизительно представить себе, что понималось под политической романтикой, если бы суммировал все то, что думают, говорят и пишут по отношению к еще не ставшими привычными мнениями и учениями наших дней, слышны ли они как крик на улице, проявляются ли они как программы партий, поднимаются до уровня дискуссий по радио или в форме толстых и ученых пухлых томов медленно проникают в пустоты науки. Но здесь недоставало того, что на протяжении ста лет упускала из поля зрения либеральная историография, что она вовсе не в состоянии была увидеть, так как это полностью противоречило ее предпосылкам. Потому не оставалось ничего другого кроме как однажды не исходить от предпосылок, констатаций и пост-констатаций, а разузнавать идеи романтики в тех источниках, на которые он весьма радушно хотел бы указать. Потому что если для нас самое главное, в рамках установлений именно этого прошедшего столетия броситься в атаку против него, то мы могли бы сразу объявить себя сторонниками марксизма, который уже один и весьма превосходно обеспечил бы успех этому делу. То, что для нас тогда не самое главное, то по праву можно было бы назвать романтикой. Так как идеи романтики, с которыми этот век боролся, отрицал и, наконец, игнорировал их, причем именно в таком масштабе и таким образом, что позволило бы предположить, что этот век не столько боялся того, что романтика победит его, подобно как раз марксизму, сколько просто вовсе эту романтику не понимал, привели к чему-то, чем не располагает и не может располагать ни либеральная эпоха, ни система, которая, по всем приметам, действительно предпринимает все, чтобы ее ликвидировать, а именно: государственной точкой зрения. Да, это могло бы быть удивительным для того, кто при слове «романтика» сразу представляет себе мечтающих в лунном свете юношей, которые проснулись, чтобы найти себе синий цветок в безумных лабиринтах политики - хотя даже и это могло бы быть все-таки более похвальной затеей, чем стремление к счету в объединении швейцарских банков. Но политическая романтика была удивительно далека от того, чтобы быть радостной равниной, наполненной музыкой пастушеских рожков и полной слоняющихся бездельников, она скорее была первой обширной попыткой в немецкой истории извлечь из нее элементы государства, освободить ее от всяческого шлака соответствующего духа времени и сделать из полученного опыта максимально далеко идущие выводы. Наряду с прочим, элементы государства, - сказал Иве, - и нас не может удивлять, что сегодня, всюду, где действует то же самое стремление, не была провозглашена ни одна существенная мысль, при которой, по меньшей мере, не стоило бы разобраться с тем, о чем на ту же самую теме уже раньше думали в романтике; то, о чем, во всяком случае, еще раньше уже думали в романтике, что всегда в своей основе можно было рискнуть подумать против либерального века; то, что нам, независимо от того, пришли ли мы к собственным постулатам или нет, если мы серьезно старались, невозможно не провести полезные параллели к романтике. Духовная ситуация сегодня по своей внутренней сути такая же, как и сто лет назад. Сегодня, как и тогда, немецкое требование обороняется как раз от тех победоносных, широко светящихся, опрокидывающих формы идей, первые сигналы которых воспламенялись в чужих капиталах, сегодня, как и тогда, немецкая молодежь старается выводить это требование не из существующего политического положения, не из законов развития, а из осознанного как вечное постоянства, сегодня, как и тогда, политическая система управления стоит между фронтами, и если государственные деятели домартовской поры правили не по романтическим, и не по демократическим принципам, а по принципам просвещенного, индивидуалистического абсолютизма, опирающегося только на доверие монархов, тогда только чертовски маленькое различие есть между тем методом и методом сегодняшнего канцлера, все равно, как его зовут и из какого угла он добился доверия рейхспрезидента. Что отличает нас, однако, от романтики тех дней, так это порция железа в крови, которую дали нам сто лет опыта и мировая война, и исходящая из этого уверенность, что мы, поистине, не должны бояться тех средств и путей, для которых у молодежи той эпохи не хватило металлической силы. - Это для нас урок, - сказал Иве. - Но что касается утверждения, что система, мол, спасла состав империи, то оно просто объективно ложное. Система спасла не империю, а саму себя при заранее данном условии быть государством, и мы не готовы участвовать в том ложном методе, которым система фальшиво выдает акт своего рождения за героическое действие и сегодня стремится узаконить укрепление своей силы перед историей. Если система возникла, потому что парламентской демократии удалось, в течение первых лет после крушения борющихся за империю сил, все равно, собрались ли они уничтожить империю полностью или придать ей вид нового величия, просто противопоставить их друг другу, и потом по очереди истощенных с мудрыми предписаниями и холодными судебными решениями медленно уничтожить в самой деловой манере, то, пожалуй, результатом, на который сегодня позволяет надеяться система вполне может быть тот, что ей теперь удастся еще раз противопоставить те же заново сформированные силы, чтобы уничтожить ставшую неудобной парламентскую демократию, и недостаточный политический инстинкт, заставляющий пересчитывать с неподвижным взглядом места в Рейхстаге, для системы все же может быть действительно желанным. Но какое отношение имеет этот результат к государству? Что общего у всех тех результатов, на которые ссылается система - и если даже можно спорить об их ценности, то для системы, все же, они остаются дозволенными - с государством? Если сегодня пытаются исключить частную корысть, то разве происходит что-то иное, нежели перенос корыстолюбия от одной группы акционеров к другой, от народной толкотни заинтересованных лиц к системной толкотне заинтересованных лиц? Было бы еще красивее, если бы система совсем не располагала результатом, как иначе могла бы она тогда себя гарантировать? Как же мог бы владелец фабрики гарантировать себя, если не достижением результата? Но государством нельзя управлять как фабрикой, оно, по существу, погибнет при этом. Такова точка зрения романтики, и чтобы доказать, что эта точка зрения правильна, нам не нужно приводить доказательства из прошлого века, они открыто и ясно лежат перед нами, и система сильнее всего чувствует это на собственной шкуре, в противном случае зачем было бы ей нужно кричать во все стороны о доверии и жалостливо сетовать на то, что весь мир старается стоять в стороне? В противном случае, почему тогда система повсюду ищет свой авторитет, и, в конечном счете, находит его как раз у тех духов, от которых надеется освободиться? Да, черт побери, почему тогда это стремление стоять в стороне, почему же для немецкой молодежи грех протянуть системе хотя бы мизинец, почему это прощупывание и поиск далеких и запертых и всеобъемлющих и обязывающих принципов? Потому что недостойно решаться без них; так как необходим ответ на вопрос о смысле при каждом действии, и система была не в состоянии дать этот ответ, так, как она была не в состоянии дать этот ответ все прошлое столетие; так как, наконец, в нас снова проснулась уверенность, что каждое действие и каждая позиция должна покоиться в единстве большого смысла, что каждая политическая идея должна освободиться из нее, чтобы смочь полностью охватить нас, и что государство не может быть ничем другим, кроме как гибким инструментом, чтобы исполнить ее. Иве говорил: - Я не хотел бы здесь втягивать Господа Бога в спор, - и он сердился, что произнес это так, и продолжил: - хотя этого едва ли можно будет избежать, по меньшей мере, если мы хотим исследовать вопрос о происхождении какого-либо авторитета. Но что такое, например, брак, если он отказывается от своего сакрального характера? Вероятно, счастливый, но уже никакой не брак, а буржуазное учреждение, которое после потери юридических прав и притязаний на наследство коммунизм с последовательностью и легкостью можно превратить в пролетарское учреждение, или совсем отменить. Чем, все же, является государство, если оно во всех его частях не служит более высокому единству, если оно произошло не из воли к этому единству? Вероятно, оно удобно, но это больше никакое не государство, а буржуазное учреждение для защиты привилегированного общества, которое коммунизм с полным правом может стремиться ликвидировать, потому что он никогда не хотел государства и никогда не утверждал, что у него есть государственная точка зрения, которая оправдала бы желание государства. - Мне очень хотелось бы знать, - сказал Иве, как система оправдывает свое существование по отношению к коммунизму, как по отношению к национал-социализму. Просто своей необходимостью? Теперь как раз эта необходимость оспаривается. Своей прекрасной преданностью достижению результата?