евут, и одному дают субсидии, и другой едет с протянутой рукой на Александерплац, да, маленький человек, что дальше? и государство покупает обанкротившиеся гель- зенкирхские рудники, с девяноста процентами, не с пулеметными пулями, и город дышит с трудом, симфония работы, симфонии биржи труда, красноватый свет на небе над церковью Гедехтнискирхе, кто считает машины на площади Августа-Виктория-Платц, небо и ад и световая реклама, здесь еще последние свежие, зазывает Хиннерк, обещание в пустоту, развлечения ценятся, разочарование преследуемо, радость от страха, экстаз из малодушия, ну, малыш, как дела? ну, так, ничего, засранец, десятки тысяч внимательно слушают Гитлера во дворце спорта, десятки тысяч внимательно слушают Тельмана во дворце спорта, десятки тысяч внимательно слушают Лобе во дворце спорта, десятки тысяч следят за шестидневными велогонками во дворце спорта, всадники Апокалипсиса скачут по городу, голод, ложь и измена, в Женеве они несут чепуху, в Лозанне они несут чепуху, в Рейхстаге они несут чепуху, и ты тоже нес чепуху, Иве, Клаус Хайм не нес чепуху, крестьяне выбирают нацистов, и пролетарии выбирают коммуну, это единственное, что они могут выбирать, и выбирать - это единственное, что они могут делать, зарплата будет снижаться, противник будет снижаться, ты будешь снижаться, как я выживу за сто пятьдесят в месяц, как я выживу с сотней в месяц, как я выживу с пятьюдесятью в месяц, как я выживу вообще ни с чем, все идет к тому, в ландтаге они несут чепуху, в салоне они несут чепуху, в вечер оплаты счетов в кабачке они несут чепуху, ты тоже нес чепуху, Шаффер, ты тоже нес чепуху, Хелльвиг, ты тоже нес чепуху, Парайгат, с банкротства Венского кредитного банка это началось, это началось с «удара в спину», это началось с мировой войной, это началось с отставки Бисмарка, это началось с французской революцией, это началось с реформацией, с Адама и Евы это началось, когда, черт побери, это закончится? и верните нам наши колонии, мы не можем платить, и мы не хотим платить, и коридор - это культурный стыд, и присоединение Австрии запрещено, и русская пятилетка, и американское соглашение о долгах, и события в Маньчжурии, а Мемель- ский край в руках Литвы, и у кого есть деньги, сосед, лежит с твоей женой. Еще, однако, существует Бродерманн и он защищает спокойствие и порядок. Потому что, мысля в эпохах, все действенные силы направлены на последнюю действенную силу. Итак, это только тогда действенная сила, задуманная на целые эпохи, когда один встает, тут и там, когда ты встаешь, Иве, когда каждый встает, и говорит: «Хватит!» И говорит: здесь, теперь и со мной начинается новая эпоха. И хватается, там, где ему горит больше всего, и тогда он знает, что он должен делать. Что должен делать Иве? То, что я делал, Шаффер, прежде чем я приехал в город, точно это, и теперь уже зная, насколько это необходимо. Научил ли его этому город? Город подтвердил это. Так как город, который должен быть, показал ему, чего не должно быть. И он с благодарностью смотрел на то, как он жил в городе, почему он жил в городе. И если это была бесконечно запутанная и сложная паутина, сквозь которую он пробрался, ища, и спрашивая, и мысля, и говоря, до немногих, простых, ясных достоверностей, то теперь он уже из этих достоверностей смотрел на бесконечно запутанную и сложную паутину, с которой нужно было справиться с помощью действия. - Приступить к делу, - сказал он, и сделал обеими руками движение, как будто поднял плуг из борозды, хотя он ни в коем случае не думал работать как крестьянин, когда он шел к крестьянам. Потому что Иве не был крестьянином, Иве был солдатом; не был он профессиональным военным с двенадцатью годами обязательной службы и политически строго нейтральным и у него не было документа социального обеспечения бывшего военнослужащего, не был он и солдатом-штурмовиком с черными петлицами с номером и двухцветным шнуром по канту воротника, и с освящением знамени, и драками с коммуной, и с коричневыми брюками, которые снимаются на полицейском участке, а был солдатом в маленькой, разбросанной, анонимной, всегда готовой армии революции. Итак, все же? Разумеется, здесь мы, конечно, не делаем ее, мы уже и есть она. Неужели все же в нашем бедном, любимом отечестве никогда не должно быть спокойствия и мира? Нет, ради Бога, в нашем бедном, любимом отечестве никогда не должно быть спокойствия и мира. Должна ли тогда жестокая сила...? Как раз она, и тот, у кого она в руках, не может подчинить себя ей. Должен ли террор тогда, должен ли хаос тогда... все же? Совершенно верно, и те, которые применяют террор, которые создают хаос, не имеют права носить это в себе. Хочет ли этого нация? Никто не знает, чего хочет нация, чего она будет хотеть, однако, мы хотим нации. И кто такие мы? Мы, которые не хотим ничего иного, кроме нации, которые ничего другого не хотели в траншеях, и ничего иного у рабочих, и у крестьян ничего иного, на широких просторах страны ничего иного, кроме нации, и ничего иного в хаосе городов. Мы, это те, которые не признают никакого закона и обязательства как закона и обязательства нации, воли народа? Нашей воли к империи, мы, готовые отбросить любые заманивания и соблазны, все сопли о положении, и авторитете, и продвижении вперед, всю слизь хитрости, и унижения, и спрятанного за высокими словами о долге и ответственности дерьма, всю грязь необходимости жить и свыкаться. Народ хочет? Никто не знает, чего народ хочет, народ сам не знает, чего он хочет, но мы хотим. И если то, что придет, будет более горьким, чем четыре года войны и пятнадцать лет после войны, то спасибо нам за то, что мы решились на это, и если это не будет более горьким, то вновь спасибо нам за то, что мы решились на это. Потому что тут больше не размахивают программами, здесь больше не предлагаются на продажу никакие готовые решения, но там, где есть сила, там мы хотим добавить еще из нашей силы, и там, где силы нет, там мы хотим отнять то, что еще сохранилось. У крестьян еще есть сила, и у рабочих она есть, так как одни должны потерять все, что дает им ценность, и другие должны завоевать все, что дает им ценность, но нам нечего терять, кроме веры в империю, и нечего завоевывать, кроме нации, и раз мы призваны, то от нас зависит - быть избранными. Ибо речь идет сегодня о решениях, о движениях, которые каждую секунду несут в себе новые решения, так как империя открыта как пашня, она готова принять любое семя, и это наша задача позаботиться о том, чтобы не появился дьявол и не засеял ее сорняками и чертополохом, это наше дело позаботиться о том, чтобы каждое решение ориентировалось на империю, и то, что мир дает ей, она, трансформировав, возвращает миру. Не то важно, что двигается во всех частях земли, а то, что каждое движение в нас узнает свой очищающий смысл, и что мы готовы действовать в нем. Это значит, что мы выходим из протеста и входим в фазу созидания: что каждая форма протеста, в какую бы одежду она ни облачалась, будь то избирательный бюллетень или коричневые брюки, происходит вне истинной сферы решения, что любая система может быть призвана, самое большее, для того, чтобы аккумулировать временные явления и не давать действительную точку ориентации, причем опасность кроется в том, что через системы движение, совсем не замкнутое, приводится в такое состояние, которое совсем еще не может быть прочным. Если империя вечна в своей силе, то история - это перемена ее форм, и теперь и сегодня нужно искать ту форму, которая лучше всего соответствует настоящему содержанию. То, что национал- социализм может дать такую форму в столь же малой степени, как и какая-либо система, которая опирается на забытые или неверные принципы, уже доказано последовательностью процесса его становления: полезно сосчитать не то, что он оставил открытым, а то, что он преградил. Без сомнения, национал- социализм выполнил некую историческую миссию, он довел до абсурда демократию, без сомнения, с исполнением этой миссии также и его собственная сила лишилась обоснования. Позитива революции еще нет, вместе с тем и немецкая революция сама еще не состоялась. Не будем заблуждаться относительно того, что она, насколько она ориентируется на новые формы, имеет свои элементы в общественном. У нас, как и во всем мире, речь идет о том, чтобы сломить господство буржуазного, у нас еще больше, чем во всем мире, становится ясно, что буржуазное как форма господства, как она была найдена, является не немецкой, а западной, что революция против буржуазного, стало быть, и является немецкой революцией. И как раз это заставляет нас поторопиться: устранение положения, которое стало невыносимым, так как оно даже больше не будит плодотворную силу сопротивления, и так как действительно в тот момент, когда мы проникнуты необходимостью действия, это может быть только немецкая революция, для которой мы можем действовать, задание остается только за революционерами, и ни за кем другим: за теми, которые уже осуществили революцию в себе, - и совсем не раньше; так как какая нам польза от того, что мы вооружены до зубов, если мы так же не вооружены в сердце? Потому что, конечно, все равно, из какой точки наносится удар, если только он не висит в безвоздушном пространстве. У масс самих по себе нет вдохновения по собственному почину, и там, где они в осознании своего положения хотят организовать революцию, они организовывают бюрократию. Только немногие, в чьей силе они нуждаются, дают им ее. Но для них должны быть важны властные позиции, а не точки зрения, и таким образом каждый из них может искать себе ту готовность, на которую он опирается, и из которой он может действовать: Я нахожу ее у крестьян, - говорил Иве, - как я там сам уже нашел ее. Иве говорил: - Империя не будет землей крестьян, но земля своими ежедневными требованиями превращает мистическое сознание в реальность. И эта реальность упорядочивает общество: крестьянство несет в себе единственную естественную форму общественного порядка, и поэтому оно должно быть толчком и образцом, если мы спрашиваем об этих формах. - Я знаю, что вы хотите сказать, Шафер, - сказал Иве, - но плановое хозяйство само по себе тоже не справится с этим, даже если оно, конечно и не навредит, и жизненно важные интересы не существуют нигде, кроме как в мозгах юрисконсультов. Нас еще не обманули относительно того, что дает нам смысл жизни, и мы не готовы позволить себя обмануть, как нас обманули во всем, в чем нас всегда можно было обмануть. То, от чего все зависит, остается, и это бесспорно, спасибо нам, что это бесспорно. Так как наша судьба лежит не в конференции за круглым столом, и не в рабочей комиссии Рейхстага, и не в наблюдательном совете концерна А.Е.С., а в нашей собственной груди, в груди людей, которые не только знают, что они хотят, но и умеют делать то, чего они хотят. Вы хотите знать, что нужно делать, для вас и для меня? Вы не видите лес знамен за отдельными знаменами? Мне нужно вытащить из портфеля систему и схему какой-то империи? Мне вам прямо тут, в доме на углу Курфюрстендамм и Йоахимсталер штрассе, нужно нарисовать план, начиная от двора, через общество взаимопомощи до провинции? Начиная от кооператива через союз до совета по сельскому хозяйству? Начиная от текущего счета крестьянина через накопление финансовых институтов до государственного бюджета? От экономических подсчетов предприятий через авторитет государственной экономики до, так сказать, централистского федерализма экономики, и земель, и кооперативов? Должен ли я перечислить вам прямо тут статьи конституции, структуру государственной организации, сущность таможенных договоров, монополий, банковской политики, кассового плана, платежного оборота? Вы знаете, что не это нужно, теперь и здесь, но что нужно убрать все преграды и трудности, которые лежат в структуре экономики и общества на пути любого экономического плана, и так быстро как только возможно; что нужно идти от человека к человеку, от двора к двору и делать их готовыми ко всему, что послужит нации, и делать невосприимчивыми против всего, что рассказывают сотни тысяч охотников за личными интересами; что для нас, которые вооружены в сердце, нужно теперь еще вооружиться и до зубов. Я иду к крестьянам, Шаффер, не потому, что меня привлекает свободный воздух болотистых маршей, а потому что я знаю, что в них покоится самая сильная сила страны; потому что я знаю, что только эта сила может быть мобилизована, теперь, сегодня и сразу, и они уже приходят со всех сторон со своими уловками, с быстро продуманными миллионами шелестящих документов, чтобы аккуратно направить воду на их работающие впустую мельницы; так как я знаю, что город - это функция земли, страны, а не ее крупного акционера; так как я знаю, что, если теперь и сегодня крестьянин не встанет в стране, то придет день, когда мы не сможем больше встать и собраться ради империи, а будем разбивать друг другу черепа ради одного кусочка земли, ради узкого угла бедной, разоренной, презираемой крестьянской земли.