Но те, неподвижные камеры…
Они застыли, как каменные химеры и вовсе не кажутся опасными. Но это снова – ложь и маска. Стоит мне мелькнуть на экране пункта наблюдения – и на станцию ворвется армия солдат-маньяков, готовых растерзать меня в клочья.
Но пути назад нет. Только туда – вниз.
Страж третьего круга говорил, что дает мне ключи. Таймер. Приемник. Фонарь. Фонарь… Марка STL-200, мощность первой степени, то есть как прожектор подземного поезда. Разумеется, военный. Отражающая способность близка к верхнему пределу. Источник питания… Неважно. Свет – ярко-белый, ослепительный.
Камера… Светофильтр. Матрица. Резкая перемена освещения – меняется настройка. Время настройки – две с половиной секунды. Итак. При вспышке камера на две с половиной секунды слепнет, пока не настроится на новое освещение. Свет гаснет – еще две с половиной секунды на восстановление прежнего режима.
Центральная камера поворачивается за пятьдесят секунд.
Сначала она должна встретиться взглядом с камерой над дверью. Я отсчитываю двадцать одну секунду. Рывком выбрасываю над головой на вытянутых руках фонарь. Ослепляю камеру над дверью, слева, справа… И спрыгиваю на рельсы.
4
Битва с камерами продолжалась четыре с половиной секунды. Одна – на то, чтобы ослепить камеру над дверью и отскочить налево. Полторы – левая камера и правая. Еще две – чтобы в три прыжка преодолеть пространство станции и рухнуть на рельсы.
Я лежал на спине и смотрел на низкий, черный потолок. Платформа возвышалась справа, и я знал, что там, над моей головой, вновь скрестились смертельные, холодные взгляды камер, отошедших после светового шока.
Я боялся пошевелиться. Подо мной, под отяжелевшими мышцами, я чувствовал тихое гудение тока. Зловещая тишина совсем не успокаивала, а, наоборот, раздражала. Я вдруг почувствовал ноющую боль в ноге. Нога! Я вспомнил, что немного растянул ногу, когда бежал по тоннелю из третьего круга в четвертый. Новый прыжок на рельсы, видимо, усугубил проблему.
Четвертый круг. А впереди еще три! Выдержу ли я?
Моим единственным желанием в тот момент было умереть. Прямо здесь, на рельсах. Это тяжелое, разбитое тело настолько тяготило меня, что его хотелось просто оставить – как оставляют безнадежно раненых на поле боя, просто чтобы избавиться от лишнего груза. И пусть это тело станет проблемой только тех, кто его найдет!
Внутри меня шла борьба. Какой-то голос, тихий, но настойчивый, уговаривал меня идти в тоннель – искать выход в пятый круг. И напрасно мой разум пытался возразить. Этот голос как будто ломал мою волю.
И я пополз. Перевернулся на живот и, корчась от боли, медленно стал передвигаться к жерлу тоннеля.
Время остановилось, словно прониклось жалостью ко мне. Тишина. Замершие секунды. И темнота, которая обступила со всех сторон, стоило мне пересечь некую невидимую границу.
Вряд ли меня оставят в покое. Вряд ли камерам удалось хоть на мгновение увидеть меня, но странные вспышки света на станции секретного метро не могли не насторожить охранников. А значит – скоро на станцию вернутся хозяева. Собаки уже пущены по следу. И теперь единственное спасение – убраться отсюда поскорее, уйти как можно дальше от станции.
Но куда я пойду, если я и идти-то не могу? Надолго ли хватит моих сил?
Мое хриплое дыхание согревало землю, к которой я то и дело прижимался лицом – когда останавливался передохнуть. Больная нога ныла позади, а по обе стороны гордо, как солдаты на параде, высились почему-то ненавистные мне в тот момент рельсы. Мысли чем дальше, тем становились сбивчивее. Решимость сменилась хладнокровием, хладнокровие – злостью, злость – тупой усталостью, а потом я и вовсе впал в какой-то ступор и двигался, словно автомат. Тишина, обступившая меня, казалась зловещей и пустой: кроме тихого гудения тока в воздухе не было ни единого звука, а сам он застыл, словно монолит, словно скала, которую не в силах сотрясти даже ядерный взрыв. Дрожание земли, трепет недр, стон труб и пение проводов – ничего не было здесь, и от этого почему-то становилось жутко.
Несколько раз я обнаруживал, что лежу ничком, хотя совершено не помнил, как и зачем остановился. Должно быть, я просто терял сознание или проваливался в сон, что вероятнее. Эти провалы вряд ли были долгими – пять или десять секунд, но мне начинало казаться, что ползу я здесь уже не день и не два.