Воспоминание о загадочной встрече в третьем круге так взволновало меня, что я пошатнулся и задел стол. Старик вздрогнул и обернулся. Увидев, что так напугало меня, он вдруг побледнел и задрожал – совсем по-старчески, как дрожат тяжело больные.
– Кто она? – со страхом спросил я.
Затряслись и его руки, и подбородок. Он так и рухнул на стул. Очки упали на пол.
– Дочь, – беззвучно, одними губами произнес он, едва сдерживая слезы.
Я догадался.
– Мне кажется, я видел ее…
Старик уронил голову на руки.
– Она погибла?
Он не ответил.
«Сумасшедшая… чокнутая… самоубийца… выдернула провод и замкнула электричество… сгорела на месте… как бумага». Волна голосов по эскалатору, противный резкий голос о неудачной попытке теракта… И туманный светлый взгляд мне вслед – человеку, спускающемуся в бездну…
Мы посидели еще немного, и старик, наконец, совладав с собой, решил рассказать мне свою историю.
– Ты говоришь, что был на войне всего неделю. Говоришь, что никого не убивал, – он помолчал немного, словно набираясь мужества, а потом с усилием выдал. – А я убивал. И убивал столько, что тебе и в кошмарном сне не приснится. И что самое смешное, – он и впрямь усмехнулся, – что убивал-то я своих…
Он помолчал.
– Я служил в военном трибунале. Был палачом. Расстреливал предателей, перебежчиков и прочую мразь. О, я знал, что такое – ненависть к предателям! Про меня ходили легенды. Меня называли «Зверь». Сколько народу я расстрелял, не знали даже наши военные статисты. Сам ведь знаешь, как это делается. Приводят к тебе… А, ладно. Не стоит сейчас об этом. Я был страшнее дьявола. И мне нравилось! Представляешь? Нравилось подшучивать над осужденными. Нравилось мучить их. Нет, пытки были запрещены! Формально. Но никто не запрещал пугать пытками! С каким наслаждением я смотрел, как от страха у них подгибаются ноги… Как они падают на колени – выворачивая руки, потому что привязаны к трубе. Некоторые теряли сознание, да. Но я ждал, пока они очнутся. И только потом убивал. Сколько же их было… И вот однажды Зверю настал конец.
Были последние дни войны. Оставалась неделя, не больше. Однажды после напряженного рабочего дня я пошел бродить по улицам. Было это в одном захваченном городе, где расположилось тогда наше командование. Местных жителей тогда почти уже всех перестреляли, а кого не перестреляли, тех теснили на окраины. Там их ждали танки и «Гронды». И вот на одной темной улице я увидел отвратительную картину. Смотрю – стоит какой-то наш офицер и медленно, с удовольствием расстреливает из пистолета группу местных. Женщин, подростков и детей. Стреляет, гад, и смеется. Я говорю ему: «Не жалко патронов-то на беззащитных? Для себя один оставь, пригодится». Пошутить хотел. Не понравился он мне – хоть и враги, но не по-офицерски как-то в безоружных стрелять. Да еще в детей. А он взбеленился. «Что??? Да я тебя в трибунал! – кричит. – Предатель!» Это меня-то. Подумал я, подумал… Всю жизнь я своих расстреливал. Не привыкать. И прикончил его тут же, на месте. Не знал я тогда, правда, что это была моя последняя казнь. Стою и смеюсь. «В трибунал!..»
Когда он упал, дети разбежались. Женщин он первых убил. Потом тех, кто постарше. А пятеро или шестеро самых маленьких остались. Они и бросились врассыпную. И смотрю я – одна девочка не побежала никуда. Стоит, смотрит на меня. «Ну что, говорю, страшно?» Молчит.
Голос старика снова сорвался. Несколько секунд он глубоко дышал, пытаясь справиться со слезами, а потом продолжил надтреснутым голосом:
– Во мне как будто что-то сломалось. Я взял ее за руку и отвел в свою каморку, тихо, чтобы никто не видел. Сирота она была. Родителей убили в тот же день. Но она не плакала, она все понимала. Война есть война. А через день я сбежал. Всю жизнь стрелял дезертиров, а тут сам стал дезертиром. Привели мне днем на казнь какого-то мальчишку. Говорили, что перебежчик, помог врагу. А я стою, смотрю на него и прекрасно понимаю, что сам вчера врагу помог. И так вроде мы с ним соучастники. Проклял я тогда свою жизнь и выпустил его. Пусть, думаю, живет. И сам… Забрал все документы, что у меня тогда были, и утопил их за городом, в болоте. А девочку с собой взял. Верный друг отправил нас на мародерском поезде сюда, а потом… Потом уж и война кончилась. Много там темных историй было. Но палач Зверь так и исчез. И никто его больше не видел…
Я молчал. Что тут скажешь? Война – нелогичная штука.
4
Старик помолчал еще немного, потом встал, подошел к стенному шкафу с железной дверцей и достал оттуда новенький военный китель с ярким опознавательным знаком на рукаве.