– Он – как дурная опухоль на коже.
Но голос его словно пел, завораживая.
– Он отравляет воздух – небо, которое раскинулось над ним. Он отравляет воду, которая его поит. Он отравляет землю. Да-да, – снова хриплый смех, – и нам, земляным червям, достается своя доля. Сюда, в наши норы, льются нечистоты и сваливается мусор – мусор, которого не терпит земля. Куда его еще? Только в ад, адское пламя. Милый Марк, ты – в адских подземельях самого большого на земле мусоросжигательного завода. Это Шестой круг, добро пожаловать.
Нас с детства готовили к войне. Каждое утро над шеренгами школьников (а потом и лицеистов) поднимался черно-белый флаг, и директор Школы (потом – директор Лицея, потом – ректор Академии, все они были на одно лицо), оглядывая с трибуны красивые безликие ряды одинаковых человечков, произносил негромким голосом короткую речь. Речь, в общем, была одна и та же, с небольшими вариациями – об оплоте отечества и дороге в будущее, которую мы сами должны проложить себе, даже если для этого придется взять в руки оружие.
А что придется взять в руки оружие, не сомневался никто: все знали, что вокруг враги. Врагов никто и никогда не видел, но ненавидел каждый, со всей силой, на какую только способна чистая детская душа. Мы смотрели фильмы, ходили на заводы, встречались с ветеранами, и везде, везде нас учили ненавидеть безликого и безымянного Врага. Мы гуляли по тенистым аллеям меж раскидистых деревьев (кажется, лицейские сады – единственное в Городе место, где сохранились деревья; после учебы я видел их только горящими) а вдали, на горизонте, поднимал свои зловещие башни-небоскребы Город – оплот ненависти.
Тем вечером мы шли по аллее небольшой компанией – четверо друзей-лицеистов. Люций был на год старше, остальные учились в пятом классе. Хотя при переводе в Лицей каждый ребенок проходил обряд присвоения личного номера и с этих пор его переставали называть по имени, в Лицее с этим не строго: многие по привычке оставались Гюнтерами, Конрадами, Юниями, Сигизмундами. Мы тоже называли друг друга: Марк, Люций, Иоганн, Матиуш.
Солнце висело низко над горизонтом, мутно-красное от городского смога. Деревья устало шелестели, а четкий стук наших шагов мячиком отскакивал от серых корпусов, в которых жили мальчики-лицеисты. На аллее кроме нас никого не было. В этот час все обычно готовились к завтрашним занятиям или смотрели телевизоры. Мы же просто молча гуляли.
Вдруг Люций сказал:
– А вы знаете, что по ночам из Города совсем не видно звезд?
Мы не знали, что ответить. Собственно, мы и не задумывались, видны ли с городских улиц звезды. Да и что нам до того? Не видны – и не видны. Поэтому все промолчали.
Но Люций заговорил снова. Он сказал, что написал стихи о Городе, и, немного волнуясь, прочел нам двенадцать строк. Они были плохие, как, наверное, и все первые стихи, однако нас они взволновали.
Железное сердце города бьется без сбоев.
По легким его циркулирует сжиженный газ.
И кажется, он не умрет и не выйдет из строя.
Он жив, и пребудет вовеки таким, как сейчас.
Метро поглощает свой завтрак из крови и плоти,
Дома извергают наружу поток нечистот,
А дым от бессчетных машин, как туман на болоте,
Над улицами и дворами зловеще встает.
С дорог в его жилы вливаются сталь и резина,
Ветра разбиваются в прах о бетон его стен,
Трамваи, троллейбусы, люди, вагоны, машины —
Я знаю: он скоро умрет от закупорки вен…
Мы слышали такое впервые в жизни. Тут не было ни слова о врагах, не было ненависти и гордости, а была горечь, и страх, и безнадежность – все, от чего нас так берегли наставники.
Эти слова, произнесенные в тихой и темной аллее, в тусклом зареве ядовитого Солнца, под невидимыми звездами, положили начало множеству тяжелых и грустных событий. Теперь, вспоминая об этом, я уверен, что и мой путь в бездны городских подземелий был начертан тогда, в коротких двенадцати строках, написанных Люцием.
Мы решили сохранить стихи. Иоганн раздобыл лист бумаги, мы разделили его на четыре части, и каждый своим почерком переписал слова люциева творения.
Потом случилась вещь вполне закономерная и ожидаемая: каждый, не говоря другим, попытался написать так же, как Люций. Получилось хуже, но нас это не смутило: мы поняли, что можем писать стихи.
Теперь по утрам, неподвижно замирая на площади под гимн, мы внимательно вслушивались в каждое его слово. Нас не интересовал смысл – мы изучали технику стихосложения.
Вечерами, на лицейских аллеях, ночами, в корпусах, утром, стоя на линейке, днем, на перерывах между занятиями, мы шептались, обсуждая нашу новую мальчишескую тайну, не подозревая, что она гораздо серьезнее, чем всё, что мы когда-либо обсуждали прежде. Исписанные листы копились. Мы прятали их в тумбочках (глупо, конечно, но тогда мы были невероятно беспечны) и доставали по несколько раз на дню, чтобы полюбоваться своим сокровищем. Поэзия опьяняла нас, как опьяняет любовь – любовь, которую мы тогда еще не знали, ибо, хотя время любви подходило, сам воздух вокруг был пропитан ненавистью. Но слова прорастали – как трава, пробивающая асфальт, как чахлое дерево, ломающее гранитную скалу.