Но вот однажды нас четверых вызвали к ректору. Заглянул ли кто-то из менторов в наши тумбочки или проболтались товарищи – неизвестно. Может, сам ректор был вездесущ или всеведущ? Как знать. Так или иначе нас вызвали. Неслыханное дело: простых мальчишек-лицеистов – к верховному божеству!
Мы вошли, и ректор пригласил нас сесть.
Он достал и показал нам чистый лист бумаги.
– Это – ваш враг.
Затем он убрал его и достал другой, на котором была напечатана какая-то инструкция или план.
– А это – ваш друг.
Он не говорил много. Многоречивость – признак бессилия, да и кто мы такие, чтобы тратить на нас слова и время? Нас не исключили из Лицея, не наказали карцером, не осудили публично перед товарищами. Но с той самой встречи мы чувствовали, что нас заметили – заметили и теперь внимательно изучают. Враги мы или еще нет?
Менторы говорили с нами сухо, на уроках поднимали, как обычно, с кислым видом спрашивали задание, морщась, слушали ответ и кивком отправляли обратно. Впрочем, мы никогда не ходили в любимчиках. Товарищи шептались за спиной и глядели испуганно, стоило заговорить с ними.
Но мы гордились этим.
Листы со стихами пропали. Все до единого. Но разве можно отнять то, что словно клеймом выжжено в мозгу? Мы помнили всё до последней строчки.
Уже потом, через несколько лет, когда и Лицей, и Академия останутся позади, эти исчезнувшие листы воскреснут – теперь уже в виде книги, которая будет запрещена и которую будут сжигать (как, впрочем, сжигают и многие другие, куда более безобидные). Матиуш, который после Академии устроился в типографию, за несколько ночей подготовил и напечатал этот Апокалипсис – погребальную песнь Городу. Это была книга серого цвета – цвета бетона и асфальта, а на обложке не было ни названия, ни имен авторов. Только белый квадрат. Именно белый квадрат был символом нашего братства. Символ – чистый лист («Это – ваш враг»), четыре стороны которого – мы сами, четверо.
А потом была война, и смерть, и годы бессмысленной жизни. И листы со стихами, вновь погибнув, почти забылись, пока вновь не воскресли в тот самый вечер, когда все началось…
– Ну что, Марк, ты удивлен и хочешь знать, что произошло на самом деле?
Я молчал. Я уже и сам не знал, чего хочу. Он вздохнул.
– Ты знаешь, я очень надеялся, что мне не придется тебе об этом рассказывать. Ты выполнил свою задачу, молодец. Дело в том, что, выполнив ее, ты должен был умереть, и все было устроено так, что ты погибнешь, прежде чем дойдешь досюда. По какой-то дикой случайности этого не случилось, и… пойдем, я покажу тебе…
Он тяжело поднялся со скамейки, закрыл печь и повел меня по длинному коридору, освещенному тусклыми оранжевыми лампами.
5
Мы оказались в небольшом помещении с черными стенами, в одной из которых (ближе к нам) можно было разглядеть два больших квадратных люка, накрепко закрытых, а в противоположной – две двери, завешенные тянущимися до полу широкими резиновыми лентами. Из-под лент к стене с люками вели узкие рельсы.
На рельсах стояли… Пожалуй, не вагонетки, а что-то вроде больничных носилок, только пониже. Одна пара «вагонеток» – у стены с люками, другая – возле дверей. На каждой лежало по большому продолговатому ящику из темно-коричневого полированного дерева. Верхняя крышка каждого из них была украшена тусклым металлическим вензелем.
– Знаешь, что здесь? – Иоганн небрежно положил руку на ящик, что стоял к нам ближе других.
Я молча покачал головой.
– Очень символично, – вздохнул он. – Та же самая печь, которая используется для сжигания отбросов, служит еще и крематорием для особо важных персон. В один прекрасный момент выясняется, что между ними нет разницы. Представляешь? Здесь сжигают генералов, героев, выдающихся преступников и прочий сброд. Мы с тобой в зале прощаний. А знаешь, кого мы собрались сжигать на этот раз?
Я снова покачал головой.
– В этих ящиках лежат те, кого ты еще недавно называл «Верховными».
Я вздрогнул:
– Они убиты?
Иоганн хрипло засмеялся, недоуменно подняв брови:
– А ты еще не догадался? Убиты, убиты! К сожалению, не все, пятому удалось бежать. Но и он придет сюда, никуда не денется – не мертвый, так живой. Механизм уже запущен, и его не остановить. И знаешь, кто его запустил?