Я молчал. Иоганн снова довольно засмеялся.
– А теперь, – с улыбкой продолжил он, – я покажу тебе одну вещь.
Он вынул из кармана пульт и, направив куда-то в темноту, нажал кнопку. В углу, под потолком, засветился экран.
– Первый городской канал. Новости.
Снова – кадры светской хроники. Выступления, награждения, герои, аплодисменты.
Зал собраний. Трибуна. Крупным планом – Верховные.
– Вон тот, с краю, видишь? Лежит здесь, – Иоганн с какой-то даже нежностью погладил ближайший к нам гроб. – Второй – вон там. Третий – здесь. Четвертый… сбежал, к сожалению… Пятый – вон. Почти все. Понимаешь? Никто и никогда не покажет им правду. Правду знают только генералы, да мы с тобой.
Я по-прежнему не знал, что сказать, но мне было очень горько. Оттого ли, что я узнал «правду», или потому, что нашел старого лицейского друга похожим на злобного карлика?
– Расскажи мне, что с тобой случилось, – наконец, проговорил я (и удивился, каким слабым и тихим стал мой голос). – Как тебе удалось выжить?
Его лицо на миг перекосилось то ли в злобе, то ли в отвращении, однако он быстро овладел собой.
– Я расскажу тебе, – сказал он глухо.
– Мой отряд сражался в северо-восточной части города. Если помнишь: нас отрезали и добивали по одному. Я выжил буквально чудом, но, боже мой, на что я был похож! Жалкий, с ног до головы в грязи… и крови убитых, почти оглох от стрельбы и взрывов. Когда упал очередной солдат, упал с лестницы, перед этим выпустив целую обойму в невидимого врага… кажется, там в каждом окне, в каждой витрине были вражеские снайперы… Так вот, когда он упал, прямо возле меня, и его одежда прямо на моих глазах разбухла и почернела от крови, я струсил. Не просто струсил, у меня началась настоящая паника. Я завопил и бросился в переулок. Там у стены одного из домов стояли пустые мусорные контейнеры. Знаешь, Марк… Знаешь, конечно… Когда человек впервые видит смерть – вот так, на расстоянии протянутой руки, да не одну смерть, а много – всюду, в изобилии – в нем все чувства и весь разум сжимаются до одной маленькой точки, остается только инстинкт. Я спрятался за теми контейнерами, сжался в комок, и, видит бог, никакая сила не смогла бы вытащить меня оттуда. Той крохотной точкой разума, которая мерцала где-то в самой глубине моего существа, я решил, что подожду темноты… или хотя бы тишины, а потом выйду и… Понимаешь, Марк… Да конечно, понимаешь – я был уже не уверен, что мы победим и что мне будет, куда вернуться. Остаться в разрушенном городе, среди вчерашних врагов? Уйти и скрываться, прибившись к каким-нибудь кочевникам? Но я отогнал эти мысли. Я только дрожал и ждал темноты. Или тишины.
А потом произошло непонятное. Я услышал поначалу тонкий, но постепенно набирающий силу звук, от которого скоро начал вибрировать воздух и задрожали стекла. Я выглянул из убежища и увидел, как один из домов на той самой улице, откуда я убежал, вдруг словно разбух, раздался в стороны, а изнутри вырвался огонь и пыль. Я думаю, все это длилось секунду или две, но тогда мне показалось, что очень долго, и я, как зачарованный смотрел, как вся эта конструкция оседает…
Потом вдруг все исчезло. Я помню только оглушительный звук, словно что-то лопнуло, мгновение невыносимой боли и красную вспышку перед глазами. Потом – как будто глубокий сон, казалось, что очень долгий и в то же время – мгновенный. Сколько это длилось на самом деле, я не знаю. Помню, что сон сменился чем-то алым и пульсирующим, и тогда же проснулась адская боль, от которой, казалось, кричало все тело, и этот крик не кончался. Потом – снова провал. Потом – жажда, удушье, сдавленность, раскалывается голова. Я не могу шевельнуться. Боль пульсирует – то накатывает волной, и мышцы сводит судорога, то отступает, становится ноющей и тупой – и тогда по коже прокатывается жар, а на лбу выступает пот.
Похоже, большую часть времени я все-таки лежал без сознания. Обмороки помогали мне отдохнуть между битвами с болью, которые давались все труднее, ибо я слабел.
Но вот, в миг, когда сознание совсем уже готово было угаснуть, обессиленное борьбой со смертью, я услышал голоса – как будто сквозь ватное одеяло. Снова накатила боль, а перед глазами встала красная мерцающая пелена. И было видение – люди, усталые и сгорбленные, бродят по развалинам и как будто что-то ищут. Потом мир погас.
Когда я вновь ощутил, что вдыхаю воздух, он пах гарью. Была ночь, и откуда-то доносился храп. Тело страшно болело, но боль была другая – словно все еще разъяренный, но серьезно раненый зверь, который, хоть и рычит, но уже отползает и не смеет нападать. И голова была ясной, и мысли текли ровно и плавно. Я не мог шевельнуться, но понимал, что меня, раненного, подобрали и, похоже, доставили в полевой госпиталь. Я припомнил минуты взрыва, как прятался за контейнерами с мусором, и сразу же задался вопросом: кто же победил? Вокруг было тихо. Не было ни стрельбы, ни взрывов, ни боевых команд, ни взлетающих вертолетов. Только ночь и чей-то легкий храп. Потом вдруг меня снова сморил сон.