– Вы таксист?
– Нет, я врач.
– Военный?
– Нет, почему вы так думаете? – водитель пожал плечами.
– Последнее время меня всюду преследуют призраки войны.
– Это бывает. Садитесь, поедем.
Он распахнул заднюю дверь, и я опустился на мягкое матерчатое заднее сидение. Меня окутало тепло. Старая машина завелась, и мы поехали.
Город и впрямь был рядом, и, стоило нам свернуть с безлюдной трассы, сразу за поворотом началась обычная улица, со светофорами, подземными переходами и витринами. Улица была пустынна. Мы ехали быстро, и вот уже показался вокзал с его чудовищными мостами, и телебашня, и площадь Героев со стальным монументом. Над головой – переплетение эстакад, и воздух наполнен гулом проносящихся по ним машин, невидимых снизу. Чем ближе к центру, тем больше становилось людей на тротуарах и площадях и больше автомобилей.
– Улица Героев прямо, но, видите, там еще перекрыто. Если хотите, я могу высадить вас прямо здесь.
Я поблагодарил, и, захлопнув за собою дверь машины, влился в толпу.
Куда мне теперь? Минуты, проведенные в теплом салоне автомобиля, напомнили, насколько устало мое тело. Пока мы ехали, я с трудом боролся со сном, а теперь, выйдя на свежий и сырой воздух улицы, чувствовал себя так, словно меня разбудили посреди ночи и заставили куда-то идти. Перед глазами стоял туман, голова раскалывалась, а веки слипались так, что я боялся сделать шаг, чтобы не упасть или не удариться о какой-нибудь столб. Куда? Домой. Только домой. Пусть квартира моя разгромлена, а окна в ней выбиты ураганным огнем, там, по крайней мере, есть пол, на который можно прилечь, и потолок, который укроет меня от дождя.
Я брел по улице, засыпая на ходу и то и дело спотыкаясь. Прохожие не обращали на меня внимания – мало ли по Городу ходит пьяных и безумцев? На повороте на улицу Героев дежурил патруль. Они строго посмотрели на меня, однако ничего не сказали, когда я прошел мимо и зашагал по тротуару перекрытой улицы. Она, впрочем, была закрыта только для машин. Прохожие там были, только их было меньше, и на огромной тихой дороге они казались бесплотными тенями.
Вывески горели, но витрины были темны. Светофоры мигали желтым, а вдоль обочин стояли небольшими группами военные, которые нервничали и курили. Скоро впереди я увидел равномерные синие сполохи света на стенах и услышал сирены. Там что-то происходило: толпа людей, шум и подъезжающие то и дело машины скорой помощи.
– Что там такое? – спросил я у солдата, который стоял неподалеку и напряженно смотрел на эту суету. Он вытянулся, отдал мне честь и коротко доложил:
– Взрыв в ночном кафе. Рухнула часть дома, под завалом люди.
– Давно?
– Полчаса назад. Сегодня это уже не первый. Черт знает что творится.
Сон как рукой сняло. Я бегом бросился к толпе.
Толпа шумела и волновалась. Над головами, словно маяки, синим светом вспыхивали мигалки, а полиция пыталась навести порядок. Но не они были тут главные. На развалинах дома – бесформенной груде камней высотой в два этажа, перекрывшей весь тротуар и часть дороги – трудилась толпа спасателей и солдат. Я преодолел заграждение и бросился на помощь. Кто-то попытался меня остановить, но, увидев офицерскую форму, только махнул рукой.
Обдирая до крови руки, постоянно падая и задыхаясь от бетонной пыли и песка, я помогал разбирать завал. Кругом в том же лихорадочном возбуждении – каждая секунда могла стоить кому-то жизни – работали солдаты, офицеры, полиция, люди в форме и без, люди в пропыленных мундирах, люди в крови, люди с красными глазами и блестящими от пота лицами. Мы кидали камни друг другу, отворачивали бетонные глыбы, вынимали покореженную мебель. Когда внизу, из-под камней, доносился стон, мы радовались и кричали, бросались на этот голос и спешили поскорее разобрать камни, и санитары с носилками бежали к этому месту, и осторожно укладывали раненного, и уносили прочь. А иногда, отбросив очередной кусок плиты, мы видели бледную, холодную руку, лицо или раздробленный затылок, и тогда мы рычали и плакали от бессилия. Мертвых извлекали по-другому, без спешки, вдвоем или втроем, и санитары уже не бежали, а стояли с грустными лицами, наблюдая. Мертвых было больше, чем живых.
Мы трудились весь остаток ночи. Толпа кругом шумела и волновалась, но нам было не до толпы. Кареты скорой помощи приезжали и уезжали, полицейские переговаривались по рации, сирены звучали, почти не умолкая. А вокруг стоял Город – застывшие, печальные дома, фонари улиц, а над ними – темное, тревожное небо.
К утру все было закончено. Уехали последние машины, толпа расходилась. Мы с каким-то солдатом сидели вдвоем на большом обломке стены, и, обнявшись, плакали. Лица наши были черны от грязи, руки ободраны, а форма пропитана чужой кровью. Мы так и не сказали друг другу ни слова. Мы просто сидели и плакали.