-Краб, ты уловил суть дебатов?
-Ты сомневаешься? Я живу с этим пилигримом под одной крышей. Начинаем с безработицы и без вступительного слова. И, разумеется, рукоплещем нашим спорщикам!
/рукоплескание спорщикам/
-Безработица. Аргумент товарища и контраргумент Беленского/ называй его Belenciatti/ хорошо, дорогая. / Эль но трабаха, - весло прощебетала любовница. - посмотрите-ка на него! На нем совсем нет лица; он, кажется, успел пожалеть. Бедный, о, бедный comrade.
-Аргумент? У меня, в отличии от сумасшедших вроде вас, полно свободного времени. Записал? «У меня полно свободного времени». А что насчет истории, - мой товарищ почесал свой нос и как-то задумчиво уставился в кружку. - ну, предположим. Существует некоторый человек, назовем его Антоном, у которого есть некоторая работа, почти не приносящая денег. Его мысли заняты созерцанием сущего, но утро любого солнечного дня (как мы можем знать) занято усиленным созерцанием какого-нибудь монитора, какого-нибудь отчета или, предположим, станка. Но дух Антона, соединяющий его кости, против: ему положено быть где-то еще, созерцать иную материю; телом Антон находится на работе, а душа его требует парка. Не перебивайте, насекомые! Итак: вот вам парадокс. Дух Антона, не получивший парка, противоречит телу Антона, что получило работу. Следовательно, кости соединены уже не так прочно: мятеж, революции, горящие покрышки от нелюбимого дела. А если привычка, каждое утро парка? Само собой получается, что такие кости не в масле катаются, а стираются, скрипят, ненамасленные. И Антон, разумеется, гибнет духом, потому что после шести вечера парк прекрасен, но вовсе не так.
-Я зафиксировал, - гордо сообщает собравшимся Краб. - кстати, Беленский, когда там можно задавать вопросы, че, у меня их уже семнадцать.
-Тебе стоит потерпеть, - отвечаю ему и шумно отхлебываю. - да, ну и противный же звук, звук засорившегося насоса. Контраргумент? Хитиновый, фиксируй: «Если все время бытия называть свободным, то понятие свободы истачивается» / эка задвинул, присвистнул Краб/ аста пронто, комрад, - причмокнула любовница/ что, разумеется, весьма противоречиво, чистая эклектика, хорошо хоть дебаты ненастоящие. Итак, я пойду по пути цитирования и буду приводить пример за примером, но это потом, а пока что я домыслю твою наверняка придуманную историю/ с чего ты взял, - начал было мой товарищ, но все зашикали/, используя твоего фантастического Антона, раз уж ты его захотел придумать. Итак, твой придуманный Антон, предположим, шлет к черту работу и идет утром в парк. Он знает - мир у его ног, парк ежедневно в его полном утреннем распоряжении, он не знает шестичасового вечернего парка, а знает лишь утренний - допустим, десятичасовой. Его дух в покое, его тело в порядке, а кости - чистые шарниры, в сплошном масле. Это длится около месяца - и после некрологи объявляют о смерти некоего Антона прямо на скамейке, уставшего от беготни за голубями, пьющего из фонтана Антона, грязного, нечесанного, голодного по-колымски Антона, которого боятся собаки (он проредил их строй своими хищными намерениями), которого не любят женщины, но у которого, кстати, дух отлично смазывает кости.
-Беленский, ты бесподобный идиот, - искренне радуется Краб. - Я зафиксирую это, черт побери! И сделаю приписку: «голод и смазанные кости», шикарно, отдам своему соседу, он обязательно это где-нибудь использует. Не веришь? Вот гляди, в скобках написал. Это? Сердечко ей нарисовал, ну так, баловство, понимаешь сам. / Ты слишком чуткий, дарлинг, - нежно шепчет моя любовница/ Итак, второй раунд в поддержку безработицы, да? / Да./ Начинаем второй раунд!
Я не понимаю Керженцева как свидетеля разрушения этого города, как свидетеля смерти и его слепоты в отношении Вавилона. Мне, например, это вполне очевидно, со своей точки зрения, омерзительной настолько, чтобы произносить ее вслух. Керженцев, сидящий на холме Керженцев, живущий в самом (эпи)центре города, содрогнувшийся дом от взрывной волны, остывающий борщ, пыль и штукатурка. Налеты, налеты, налеты. Керженцев, бегущий с автоматом, Керженцев, принимающий командование, ждущий приказа взрывать Керженцев. Понимает ли он нас, вавилонян? Вот в чем вопрос. Потомков тех, кто выбрал этот город, кто почему-то остался, когда башня рушилась, кто брел, неудобно переступая через битый кирпич. Предположим, некоторые мысли его заботили: разумеется, он был прав в то время и в то место, ненавидя взрыв, жалея ушедших, утирая кровь с виска; но будет ли возрожденный из небытия Керженцев видеть разрушение прошлого как трагедию? Либо же он, как и мы, признает разрушение закономерностью, природным явлением, стихией - любым привычным процессом, что выбрал способом такой ужасный инструмент, как ревущий самолет с его тяжелыми бомбами. Вот в чем дело, вот в чем. Я считаю, что нет - Керженцев никогда бы не принял этого моего вавилонства, зная те лица, воображая их, даже если бы никогда и не знал. Но я - не Керженцев. Я могу лишь предполагать и видеть, и знать, что вода, стачивающая камень, не может сделать камню больно. Что ноев потоп не сделал миру больно (миру духовному). Я полагаю, что мир это стерпел - принял, как до этого принял геноцид, мировую войну, чуму, великое истребление некоторых существ, как до этого принял эпохи вымирания, как до этого принял рождение и смерть прекрасных звезд. Я знаю: мир, только что рожденный мир, с первой же секунды начал терпеть - одно за одним, разочарование за наивным ожиданием, крушение всех надежд за возникновением надежды. Мир поверил в то, что подобное зачем-то нужно. И я верю. А Керженцев - нет, потому я его и не понимаю/ К слову, важно заметить еще кое-что о Керженцеве, как о непосредственном свидетеле падения моего Вавилона, о методичном его обеззараживании (наши предки, услышав вражескую речь, удивились, еще не понимая, что и им предстоит смешение языков), как о свидетеле божьей длани, испытывающей конкретного человека, и нас, иовян и фаустов, жизнь которых на чаше весов, etc. Предположим, Керженцев прямо тут, со мной, ходит по этому бесконечному городу в поисках чего-то, словно бы второй я. Керженцев недоумевает: