Антон:
-Ты понимаешь? Ты должна это понять, должна это всеобъять, обязана почувствовать, как чувствую я - моей кожей, шкурой, моим совсем не острым нюхом. Должна понять, как я чувствую и что, и как я совсем перестал в подобные вещи верить. Я, кажется, не говорил об этом; я, кажется, много о чем не говорю совсем, а когда подходит определенный ком к горлу, когда чувствую острую в себе необходимость, то что-то обязательно колеблется и наружу вырываются совсем не те слова. Я не хочу верить в то, во что верю сейчас: от этого мне одновременно равнодушно, больно и нехорошо. Я хочу иного: сил, которые будут тащить меня на улицы города против моей воли, музыки, зеленых листьев, иных языков, щебетания женщин, выпускающих пары дыма прямо в лицо. Знаешь? Знаешь: это невозможно. Потому что мы потерялись, что по эту сторону, что по ту: для этой мы слишком взрослые и безумные, а для той - недостаточно взрослые и недостаточно безумные, никаких тебе автостопов, никаких тебе прогулок до утра. Я хочу верить в музыку, в торжество музыкального инструмента: чтобы ребенок мечтал в восемь или в девять, и обязательно копил на контрабас. Представь этот мир абсурда таким: в котором каждый третий тянется к музыке, знает биографию Ференца Листа, предпочитает Скарлатти Баху, рвет струны от своей неисчерпаемой жажды к чему-то большому; ты назовешь это утопией; отец-одиночка, затягивающий соло на саксе - представь, как это было бы, всего на мгновение! Я хочу верить в синематограф, в студентов филфака, поголовно пишущих сценарий за сценарием, презирающих кубриковские перспективы, на испанском цитирующих Сервантеса, знающих о комичности двадцать второй Поправки, я вижу в них востроносых Генри Миллеров, пишущих, как и живущих словно в последний раз; представь эти сценарии: много фиолетового, фильмы раз в год, но такие фильмы, которые заменяют этот мир абсурда, в которых хочется жить, которые говорят мне и мне подобным - вот оно, вот оно; представь хотя бы мгновение! О, эти перемены! Я говорил, как разочаровался не в поэзии, но в поэтах? Я видел их, зовущих себя поэтами: в модной одежде, гладко выбритых, в ухоженных платьях и трезвых; я знал женщин, уходящих на конкурсы с тремя одинаковыми стихами и никто не понимал, где один закончился, но иной начался - да, я видел и такое! Я с горя перечитывал Гинзберга и, кажется, перечитался им сполна; и это только малая часть всего, во что я почему-то внезапно перестал верить, хотя до этого, ну, сама знаешь, бывало много чего еще. Да, я хочу верить, я страшно хочу верить в то, во что не могу верить, в сам этот парадокс, в силу мысли подобно этой, в то, что завтра этот абсурд каким-нибудь образом закончится и наше непонимание закончится, что я увижу знакомый силуэт, зная, насколько он невозможен, что я перестану вспоминать годовщины антонообразующих предприятий такой странной жизни, что завтра станет другим, которое позволит мне не просто быть по одну из сторон, но быть в таком месте, что сочетает стороны без ущерба самому себе. Скажи, что ты понимаешь, хотя бы немного, хоть самую малость, черт с ним! Хотя бы четверть - да, четверти хватит, чтобы понять. Потому что иначе нас заведут эти самые игры, в которые нам приходится друг с другом играть, да, заведут, я уверяю тебя: однажды мы не поймем, во что ввязались, и будет розовый броненосец, жирный пингвин в ванной, газетные склейки, преследование; и нам будет поздно удивляться и не понимать, за что нас преследуют, почему кому-то вдруг не нравятся наши игры, я уверяю: нам нужно определиться и гораздо скорее, чем ты думаешь: у Беленского есть стержень, и он не понимает, что мы просто играем, уверяю тебя. Он затащит нас на баррикады, а последствий мы вряд ли вынесем. И тогда будет поздно выть друг другу: о, мы же хотели быть призраками, когда же, когда-когда это все начало быть больше, чем маленькими играми; увидишь, что-то должно произойти, если мы не будем остерегаться. Я не верю и в это, как и в остальное. Но, понимаешь, это та реальность, которая возможна - куда как возможнее отца-одиночки с саксом, пишущих студентов, возрожденное кино, все это, etc. И это не та вера в реальное, не то, чего я хочу. Я хочу иного, понимаешь? Хочу музыки, играющих на кларнете подростков, литературы о нас и про нас, даже, возможно, которую пишем мы сами; я не хочу играть в игры вроде всех наших и быть безумным, как же я хочу быть завтра тем же, но для иных обычным, даже не так, а скорее знать, что и все остальные безумны и тоже играют, и тоже воруют книги, и смеются как полоумные и почему-то забыли, что значит плакать по пустякам.