Пришли фото можна без лица»
Играет «Nancy Sinatra -These Boots Are Made for Walking». Антон сидит возле юной девушки и рассеянно смотрит то на нее, то сквозь нее, разумеется, вспоминая кое-кого еще, напоминая самому себе о былом, предвосхищая настоящее, задумываясь о грядущем. Эти слова стариков - былое, грядущее; мир словно бы погружается в теплую жидкость, словно бы на глубине в пару тысяч лье есть некоторый другой мир, ознаменованный путешествием в прошлое, как в синематографе, как в литературе, как в примитивной фантазии. Антон словно бы погружается на какое-то время назад, к истокам, к нравственности, к чистоте. Антон погружается к Тане.
Юная девушка словоохотлива и даже весела - ей для словоохотливости и веселья вовсе не нужен Антон, путешествия, часы, автомобили с цифрой в восемьдесят восемь на спидометре, ей не нужен и апрель, и деньги, и полный желудок, и неумелые поцелуи Антона, те, от которых он так болезненно привык отвыкать. Я сижу и гляжу, и не вижу, и не могу увидеть, и моя башня наклонена, и этот Вавилон, и где-то Беленский, и Краб с его идиотскими шутками и письмами, Боже, Боже; мои руки-плети как в немом кино: кадр за кадром, раскадровка в руках неумелого художника, импрессионизм - линии, много черного, смутно угадываю себя в трех черточках. Я помню, как дул ей в уши, а она смотрела, и в ее лице уже было то, что я должен был знать, что я должен был предвосхитить, предугадать, но никак не мог. Я сказал ей, что Таня, нам, кажется, пора съехаться, и тебе слишком далеко до твоих любимых мест, давай сделаем это, к черту, чтобы кто не говорил, я слишком устал от одиночества, а с тобой мы всегда будем друг другу надоедать, и это будет злить, но и радовать, что тогда для оправдания моего учебного безделья будет настоящий пир, что тогда, Таня, все будет иначе, что ты будешь мне готовить исключительно по-русски, и я не буду мыть посуду и еще, Таня, я буду любить тебя как никогда - на твоей половине кровати и комнаты, расшвыривая твои банки и пузырьки и в порыве гнева рвать твои струны, и собирать твои волосы у себя по карманам, Таня, и иногда путаться в зубных щетках, и кошка, да, к черту, Таня, заведем сфинкса, и тогда будем жить в предпоследний (до Помпеев) день. А теперь я сижу и смотрю на юную девушку. Сидя на скамейке, Антон не представляет никакого грядущего; он было пытается заговорить о Керженцеве, но девушка чересчур для этого умна и недостаточно глупа, так что никакого толкового разговора не выходит - только милые ее сердцу факты, игры в литературоведа и экзаменуемого. Я, кстати, влюблена в тебя, дурак ты, только вот никак не могу озвучить подобного вслух. Как я ждала, ах, как я ждала! Я выбрала тебя среди четверых: у Никиты мне так нравится его голос, мелодия, тембр, голос сильного человека; у Костика я предпочитаю его материальную обеспеченность - он всегда и везде за меня платит, позволяя мне все, чего бы я ни захотела, а хочу я много, я, как-никак; у Алеши - о, я пока еще совсем не поняла, но он так смотрит на меня, так надо мной издевается, будто бы я совсем ему не нужна, потому-то подобное и интересно, ну а ты, Антон, ты тоже весьма хорош с собой и ты, кажется, что-то такое пишешь, я люблю пишущих, однажды они опишут меня в бесконечной нестрогости форм и образов, ну или как минимум одарят меня титулом Терезы для Байрона, что, несомненно, куда как важнее, нежели тембр голоса, материальное обеспечение, презрение и все остальное; быть любимой поэтом куда как лучше купаться в шелке, чем когда за тобой носят золотой плащ.
Эти двое, сидящие на скамейке, скрытые от лиц случайный прохожих, держат друг друга за руки, не понимая, что держат руки кого-то еще: так, юная девушка держит не Антона, но того Антона, которым он никогда не станет; наш же бродяга неизменно возвращается к будоражащим душу мыслям, прекрасно понимая, что ничего хорошего подобные мысли не принесут, не способны принести - не для того они появляются в его голове.
Я знаю Таню больше, чем сама Таня знает Таню, чем родители знают Таню, чем Краб знает Таню, чем моя любовница, с ненавистью смотрящая на Таню, знает Таню. Никто не знает ее так, как я. Я практически целиком - Таня; я ее отстающая тень, уверенное второе место в забеге по закоулкам прошлого; я помню: ее плечи, ее щеки, ее родинка на левой груди; помню каждую деталь из многих деталей, помню во сне, в разговорах со случайными бродягами у витрин, когда еду в троллейбусах, когда жадно ем в городских парках, когда вижу других и особенно теперь, сидя с кем-то еще где-то еще, в этом таинственном городе, в тени возвышающейся башни, которую для чего-то вновь строят. Да, Таня - город, с нее он начался, с ней он закончится; на свет появится новый Керженцев, чтобы выучиться на инженера, чтобы приехать издалека, чтобы была объявлена новая война, чтобы у вокзала фантастический космолет медленно уронил тяжелую бомбу и тогда, в минуту соприкосновения металла с землей, Таня наконец уйдет, я наконец ее забуду, взрыв будет просто левой грудью без родинки, а следующий взрыв - одно плечо вместо двух. /Никакая песня почему-то не играет/ Когда он молчит, это меня одновременно и смущает, и раззадоривает, но это же тот самый Антон, про которого столько всего слышано от разных людей в самых разных углах.