Играет «Blue Foundation - Watch You Sleeping» и Беленский едет, прислонившись лицом к стеклу маршрутки, глядя на проносящиеся мимо огни, не чувствуя усталого сердца, не ощущая пульса своей крови, прислонившись, прижавшись, расширившись духом в этой маршрутке-консервном ноже, взрезающем пространство, в маршрутке-пуле, пробивающей тушу двугородья. Беленский влюблен, Беленский счастлив. Но он уезжает туда, что Антон называл бы городом-питоном, новым старым Вавилоном, уезжает к людям, к проблемам, к маленькому себе, к своему еврейству, к своим затяжным спорам, к своим попыткам что-то изменить. Хочет ли Беленский уезжать? Но он уезжает, он уезжает! Прижавшийся лбом, вздрагивающий на каждой кочке маленький человек с амбициями, что названы именем другого маленького человека, человек, что влюблен, что больше ни за что и никогда не придет в гости к моей любовнице, что не станет, подобно Антону, бегать за тенями, что выберет дальнюю дорогу ближнему бездорожью, etc/
Да, лёд тронулся, растаял, Беленский влюблен! Что тут еще скажешь? Он изменился, он уже совсем не тот, кого мы знаем: от былой растерянности не осталось и следа, от его глупости и юности ничего не осталось, лишь пепел, летящий на пока еще не загоревшие ноги. Да, он все тот же спорщик, тот же заядлый игрок поневоле, но те же кудряшки перестали кудрявится и, кажется, стали ровнее, на мгновение унялись и выпрямились; на его душе умиротворение, его прежде сухие ладони теперь потеют, потому что рука в руку, судьба в судьбу. Он совсем ничего никому не говорит, он улыбается иначе, от былой ярости не осталось следа; прикажи такому Беленскому взять в руки транспарант и залезть на броневик - он счастливо пошлет к черту и поцелует ждущее поцелуя лицо; он чужой привычному Беленскому, он ему не друг и не товарищ, этот новый Беленский брел восемь часов кряду по незнакомому городу-спутнику, не зная, что так же бродит по своему городу бродяга Антон, словно бы видя его в первый раз; этот новый Беленский не хочет уезжать, он держит ее руку в своей, он обнимает ее так неумело и всю жизнь теперь вспоминает этот день, одно место, счастливую улыбку, застрявшую в подошве кроссовка колючку, как он споткнулся, как она счастливо смеялась, как им было хорошо, но: Беленский все равно уезжает обратно.
Есть одно место: река, мост, закрытый пляж, на котором смеются дети. И Беленский (вспомните этого незначительного еврейчика!) становится сильнее: он, возросший, перепархивает через ограждение, он стоит и смотрит на нее, и говорит:
-Ты точно решила? - и он счастлив спрашивать. И их разделяет решетка, и руки сквозь решетку и даже сквозь эту самую решетку поцелуй. - Посмотри: высоко, видела как я прыгал? Дорогая, ты можешь это сделать, я верю тебе, верю в тебя, но я так переживаю за твою юбку, я так не хочу, чтобы она порвалась, была бы ты в джинсах.
-Да, было бы другое дело, - говорит она, в глазах языки огня. Она это сделает. - Но я попробую.
И она забирается, чтобы остановится на полпути, хотя она может, и Беленский это знает. Когда юбка задирается, он не смотрит под нее, хотя будем честны - это старик Беленский! Она забирается, чтобы Беленский сказал:
-Ничего страшного, дорогая, найдем другое место, не вышло, так не конец света. - прекрасно зная, что она бы сделала, что она специально поддалась, что ей плевать на юбку, что она свободнее, чем кажется, что она сумасшедшая и еще более сумасшедшая оттого, что Беленский смотрит на нее тем самым, тем особенным взглядом.
И они находят. В уединении, в идиллической гармонии на плоских камнях, рядом с опорой моста, где нет никого, где никого попросту не могло быть до и после. Пляж с детьми - на другой стороне моста, а они вдвоем под ним; сверху машины, жизнь, собаки бегают, а Беленский целует ее, словно бы только научился целовать и это - вечность, это - искренность, и неохота курить, и хочется лишь остановить мгновение, и у него вышло. И он любит ее так, как не любил никогда прежде. Однако, он уезжает. В наушниках играет «Lana Del Ray - Blue Jeans».
Почему, почему, почему он едет, знает ли он, знаю ли я, знает ли Краб? Может ли хоть кто-нибудь ответить на этот вопрос со всей ясностью, так, чтобы не осталось никаких вопросов после? Антон бы сказал: память предков, тяга к башне, зов крови, проведенные ритуалы; я бы сказал, что Беленский боится, просто-напросто боится. Его сердце бьется чаще, когда он думает об этом волшебном месте, о ней, о ее глазах; он так боится привыкнуть к этому, стать с этим одним неразрывным единством, слиться настолько, что перестать ощущать это отдельным, совпасть с ней пазами, войти в ее мир и не выйти и полностью, безвозвратно и наверняка принять в себя магию той стороны, ни в коей мере не соглашаясь с рационализмом этой, питаться подножным кормом, воровать для нее, быть сумасшедшим на деле, а не на словах, все в этом духе.