-Знаешь, - сказал Беленский. - знаешь. Да, ты знаешь, хотя изначально это был вопрос. А состоял он вот в чем, если все-таки не знаешь: знаешь ли, что вот теперь, когда мы так сидим, я страшно боюсь сказать хоть слово, боюсь спугнуть все это, нарушить ход вещей, открыть не ту дверь, потерять от нужной ключ?
-Знаю.
-Знаешь. И я знаю. Некоторые вещи нужны молча, даже иногда сама эта вещь - молчание. Верно?
В ответ она лишь теснее прижалась. О, наш еврейчик замолчал тоже: в километрах от начала старого нового антоновского Вавилона, далеко от самого себя он влюбленно созерцает, используя немецкие приказы («живи без желания»; «das Leben ohne Wunsch ist», или другой порядок - логично, что еврейчик не любит немецкого), созерцает молча, держа ее руку и любя, как никого до этого, как никого потом// Краб где-то еще пьяно пишет:
«Танятаньтаня привет. Это вновь Краб, не ждала - а вот он я. Почему Таня? Почему, почему, почему?
Я сам не свой, хотя казалось бы. Но нет, это нельзя, как бы не пытался, Тань. Я работаю, у меня все хорошо, а вчера я виделся с мамой, и она почему-то опять о тебе вспомнила, и я не вынес и ушел и вот теперь тебе пишу чтобы отправить, и отослать, и получить обратно. Массовый психоз, только и радует что одна наша общая знакомая (ну, та), игры всякие, много читаем, а в стране такие большие перемены, но в основном по той стороне, забыла - так вспомни его слова. Он много раньше говорил, до тебя, ну поняла? Поняла. Ты умная. Мы много пьем и смеемся и спорим, как ты ненавидела, помнишь, кстати о кошке: та взяла ее на содержание, и пока не угробила, но видеть я ее не могу сама понимаешь почему. Веду активную переписку с зэком, презабавнейшая история (потом напишу). Приезжай, а. Ха-ха, ну да, чего это я. Что-то в воздухе, отравлен предчувствием, Беленский сказал: три дня и мессия и поездом. Представляешь? Ждем, готовим шампанское, а приедет очередной Ерофеев со своими коктейлями; подробно опишу. Я скучаю.
Твой беспорядочный братишка Краб»
2
-Провожающим покинуть вагоны! - истошно кричала толстая проводница. - Пять минут, ну! Быстрее, быстрее, мужчина! Я подножку сейчас подниму! Пива? Позже подойди. И про покурить пообщаемся. Так, мужчина! А ну вышли, прощаемся, всё!
Она суетилась. Время опять поменялось: двадцать три минуты разницы, путаница, все расслабились. Местное время, отличное от московского, ошибка нумерации, вахта в соседних вагонах. Напарник, спящий до самого Сургута, заступающий в полночь, три дня пути позади, намыливание немецких вагонов с не выводящейся грязью... Что и говорить - проводницей быть очень трудно, только и есть радость в порядочных пассажирах, что не пристают. В тех, что ухаживают, что в проводнице видят в первую очередь человека, а только лишь потом - бабу. Но это все, возможно, потом: теперь только бы от провожающих очистить, билеты проверить, в бланк ЛУ-72 записать, да техничку отстоять. А то напьются пива, да испражняться в переходные побегут. А ей, знаешь ли, ловить. Час без туалета - тяжело пассажиру, денежно проводнице; можно ментами пригрозить, да тыщонку с бывалого ссыкуна поиметь...
-Ну быстрее, родимый, быстрее, - подгоняла она провожающего рукой. - довезем, не волнуйся! А то поедешь с нами аж до технички, а это за городом, пиликать устанешь. Стоп-кран ради красавца такого срывать не стану, прыгать не позволю. Давай, мой дорогой, быстрее! И не надо мне зубы заговаривать, не ты первый. Ах, единственный? Да ты мой золотой, мой драгоценный! И я тебя люблю! Но из вагона - прошу пожалуйста, а то друга твоего довезти не обещаю, ой, не обещаю... я ему и место поменяю, и белья не дам, и кипятка у него, мой золотой, никогда не будет. Провожающие! Покинуть вагон!
Он задумчиво глядел на проводницу. Рябая, толстая, бойкая. Талии нет совсем. Он обреченно вздохнул, устало перевел взгляд на часы: пятьдесят две восьмого, до отправления бесконечные пять минут. Проверка билетов, техничка, трястись до Сургута, полупустой вагон, шум из соседнего - вахта, етить ее... В Нижневартовске часы отсчитывали минуты до отправления. Разница с московским временем - три часа; устанешь часы переводить...