Таня не знает, почему, ведь когда знаешь что, как и почему, то тогда знаешь нечто, к жизни не относящееся вовсе. Жизнь, по мнению Тани - череда случайности и неизведанности, бросок в неизвестность, поиск не себя в мире, но мира в себе, какой бы самой ты в итоге не оказалась. Она боится говорить подобное вслух не потому, что боится непонятости - скорее наоборот, боится быть понятой (ну, хотя бы Антоном), и, разумеется, переставшей в подобное верить. А что тогда остается у Тани? Бесполезная учеба, любимый человек, взбалмошный брат; этого, разумеется, до ничтожности мало. Таня, быть может, хотела бы ежедневных приказов от кого-то вроде верховного приказчика: мол, Таня, сходи в магазин, Таня, выучи испанский. Но подобное исходит изнутри и в этой саморегуляции имеет лишь один голос, читай: концерт для одной только скрипки без участия альта. Вот, например, Таня гладит кошку, а кошка мурлычет, и Тане хочется мурлыкать ей в ответ; но Таня, говорит она сама себе, дорогая моя Таня, почему мне хочется именно этого, а не, например, ухватить ее за ухо? Дело в неизведанности противоречия внутри себя самой: таким образом, Таня, не знающая пределов своего желания, не боящаяся его, но боящаяся его утраты в один солнечный день без прощальной записки, без предварительного объявления своего решения и без малейшего на то повода (разумеется, что и без улыбки) прыгает с седьмого этажа многоэтажного дома и разбивается насмерть. Ее тело переломано, а торчащие кости бесформенно и некрасиво выглядывают сквозь не самое красивое из ее платьев. Окаменевший Антон видит ее застывшее лицо и (вот же ирония!): прыгавшая без улыбки, на земле оказывается улыбающейся во весь свой окровавленный рот. Разумеется, она сошла с ума. Разумеется, после такого сошли с ума и остальные. Разумеется, кроме нескольких людей (около двух десятков) этого печального для остальных и вполне обычного для Тани действия, так вот, практически никто из ныне живущих этого не заметил. Антон придумал историю о Вавилоне (а в его башне, как известно, семь этажей). Краб написал ей первое письмо. И пошло-поехало.
Но вернемся в 105/106, путь следования: «Нижневартовск - Волгоград». Кипит титан. Ну, как кипит - градусов под девяносто, стоградусный кипяток - явление редкое даже при электрическом нагреве, титан может перекипеть и по итогу взорваться, вагоны-то тридцать лет уже на ходу. Кто-то уже с улыбкой идет к нему со своей пластиковой кружкой. А проводница все никак не разберется с бельем да билетами...
-Билетик, паспорт лицевую, - щебетала она гортанно. - я, конечно, проверяла. Но вдруг кто-то из провожающих вместо вас уехал? Бывало, бывало...
Вагон копошился. Наконец, когда билеты были проверены, а белье роздано, наступила минута покоя. Прервалась она, однако, секунд через тридцать. Пьяный ломился в туалет и кричал что-то несвязное и невразумительное.
Герой со вздохом перевел часы на московское, после чего пошел в служебку к проводнице на предмет взять стакан, заказать кофе из пакета за огромные деньги и отдать сотню-другую за возможность в тамбуре курить.
-Пива не надо. - подытожил он. - В поезде пить - удовольствие весьма спорное.
-Нерусский что ли? - настороженно нагхмурилась проводница. - Это же, поди, традиция.
-Космополит. - ввел ее в заблуждение Герой. - У меня и шорт с собой поездных нет. И сплю тихо.
-Шпион, - присвистнула проводница, когда Герой выходил в тамбур. - Ишь, настоящий...
Однажды я сказал сам себе: «Антон, не будь идиотом, grow up, наконец». Но я забыл это, чтобы напомнить вновь. Я громко выдыхаю и наконец решаюсь: я бью по замку три или четыре раза, пока он не разваливается в руках, пока я не потею, пока он летит, пока не открывается потайной путь за огражденную территорию, оставленную после бомбежки (так говорят источники), на самом деле что является лишь существованием башни моего Города и ничем иным. Красный кирпич в темноте - черный. Я не отбрасываю тень. Проспект на углу говорит, что это - довоенная мельница, оставленная в качестве памятника, разрушенный атавизм насилия в красном цвете. Общественное мнение может посчитать, что я изверг. Но прежде, чем убедить в этом себя, я убедил Керженцева - это, в первую очередь, башня, а не мельница. Спор был долгим и он сдался. Ну а раз он сдался, то и общественность не сможет выстоять пред градом моих аргументов; не зря я по диплому не кто иной, как педагог-методист...