В моей башне семь этажей. Можно долго перечислять их и даже выдумывать, отыскивать им оправдание и некую общую закономерность, краснокирпичный детерминант их кладки, экзистенциальную плотность плит перекрытия - но я, разумеется, не буду. Я слишком занят созерцанием: на стенах башни-мельницы мне видна образная дефиниция, отсылающая меня к делам прошлого, датированного двумя годами ранее; стены - наскалие, черный мел выводит фигуры, стол, чашки, рюмки, сигареты, а игра света и тени (да еще фонарика в моей дрожащей руке) заставляет их дрожать и двигаться, а вой ветра словно бы озвучивает этот немой фильм// я вижу:
Краб устало водит по столу порезанным пальцем, его взгляд затуманен. Краб плох, у него опять плохой период: он вновь пил несколько дней кряду, после чего вновь кричал (вызывали полицию, но та не приехала), после чего вновь рыдал, после чего вновь разрушал то, что еще оставалось целым. Мне позвонила любовница тогда еще только моего товарища. Сказала что-то вроде: «Здравствуйте. Это Антон? Это подруга Леши. Не спрашивайте, ваш телефон висел в прихожей, приклеен на зеркало для экстренных случаев. Это он, наверное. Ему плохо, приезжайте». Квартира разбита, следы от кулаков на стене, кровавые следы, битая посуда, фото Тани - в клочья. Початая бутылка водки, вторая. Он, плачущий, бессвязно бормочущий: «Север-юг-восток..а ты - куда, куда уехала, в какую сторону, Танечка? Что это за сторона? Что это за страна такая, в какой она стороне?». Эта сторона, первое появление ее разрушительной силы, смерть моего любимого человека, усталость, слабость. Жалость от вида его, некогда сопровождающего ее на свидания, того Краба, который однажды пообещал пробить мне голову. Плачущего, свернувшегося. Эта сторона.
Проходят часы. Выкурено, выпито, говорим, вспоминаем, серьезны как никогда. Сжигаем зажигалкой остатки рваных фотографий, окно нараспашку, я вскользь упоминаю, что завтра должен приехать ребенок друзей семьи, Женя, приезжает поездом и его нужно встретить. Краб отдаленно спрашивает: «А оттуда - приезжают?». Отвечаю: «С той стороны не приезжают, туда только приходят пешком. Наверное, иногда заглядывают, но чаще - только делают вид. Надо бы это хорошенько обдумать». Краб чешет затылок, и внезапно кричит: «Я напишу письмо!». И пишет. Сверяем часы, пытаемся быть спокойными. Уходя, говорю ему, чтобы он не терялся. Он хочет мне того же. По пути домой я, кажется, вижу ее, убегающую от меня за угол дома; это всего лишь иллюзия, дарованная мне вмешательством той стороны, которая начинает существовать прямо в сантиметрах от моего лица.
«Что там, в городе? Ничего, кроме кривых зеркал, в которых мы отражаемся не такими, какими являемся, в которых мы являемся такими, какими не можем отразиться. В городе нам приходится находить определенное место, точку на космической карте вселенских масштабов, куда бы ненадолго усесться, где бы найти себя хотя бы на минутку, где мы собой, разумеется, не являемся никак; вот теория Гессе о прибежище; вот в руках книга теорий Гессе; вот взгляд на меня, сидящего с книгой в руке из запотевших окон троллейбуса; вот троллейбус в городе; вот город - мое прибежище. Город - место, которому чуждо одиночество, а наши комнаты, квартиры, наши части комнат из-за занавеси, так вот это, по мнению некоторых из нас есть не более чем атавизм этой городской близости, иллюзия, ибо за стенкой, в соседнем доме и так далее - многие, многие повсюду и кругом. И мы не одиноки только лишь благодаря этому самому городу и самим себе, что вынуждены искать встречи, двигаться новому дню навстречу и уставать, чтобы опуститься хотя бы на минутку в парке, или в машине, или в душном офисе, или в частной школе, или в музее, созерцая вечность, являясь этого самого города частью.
Что там в городе? Предположим, что в нем нет индивидуальности, или же ее так много, что индивидуальностью она быть предстает. Я утверждаю: индивидуальность - всего лишь нарушение симметрии, закона сочетания, свободная структура одних и тех же качеств, приправленных щепоткой самодурства и любви. А раз я утверждаю так смело и упорно (впрочем, не забывая указать, что завтра я изменю свое мнение и буду менять его до тех пор, пока буду на это способен), то из этого и следует одно из главных следствий теории города, связанной, в первую очередь, с некоторыми из «омархайамских»// читай: «лежащих на поверхности, логичных, основанных на первичных ассоциациях»// тезисов. Следствия эти возможны лишь путем умозаключения человека, что боится сказать о себе как о Себе, вынужденного теорией объяснять свои поступки, ничего от себя, впрочем, не требуя. Следствия эти, изложенные тезисно, бездоказательны для любого, даже для осмелившегося повторить мою жизнь, но, как и в случае со стойким запахом, можно сказать наверняка: повторивший лишь прикоснется к подобию, но не проживет заново нечто, что прочувствовано кем-то еще. Следствиями теории города можно назвать некоторые понятийные слова (точнее, сооружения из слов), представляющие важность лишь для пишущего и, быть может, для его двойника.