Итак, следствие первое теории города состоит в таком понятии одиночества, при котором мы, разделенные толщей бетона, ощущаем непосредственную близость сердец, бьющихся неподалеку и желающих слышать их громче, даже когда владельцы этих сердец ставят громкую музыку, матерятся при детях, жгут книги, бьют наших товарищей. Мы ненавидим эту близость; мы жить без нее не можем. Нам необходимо быть не пропащими среди иных пропащих. Нам необходимо ждать одобрения, ненависти и зависти этих людей, мы никогда бы не смогли стать адамовой цельностью со всеми ребрами внутри, ибо это очень скучно и в чем тогда смысл сущего, как не в этом.
Второе следствие теории города состоит в ритме и колебаниях звука, предложенных человечеству как универсальные способы познания мира. Есть комната, в которой настолько тихо, что человек сходит с ума от шума крови в своем теле, стук собственного сердца разрывает его перепонки, бесконечный шум, который невозможно остановить (почти), который приходится слушать. Город - то же самое. Тишины нет. Это город. Ритм шагов, что пружинят, звуки, щелчки, сотовые справа да слева, музыка из машин, стук колесных пар, случайный подслушанный разговор, шум дождя. Колебание нас, лавирование по километрам асфальта, ныряние из горизонтальной плоскости чуть выше и ниже - подземки, надземки, лифты, этажи, переезды в иные районы, переходы в иные плоскости, побег от самих себя к кому-то еще: колебания, одним словом. Ритм города и колебание САМОГО города (перечислять которое, я уверен, можно бесконечно, описывая всего лишь минуту его существования) есть основа нас, пришедших к этому городу не пешком, не рождением, не возрастом, но душою, терзающейся по Раю душою. К слову, город - Рай, который мы испортили тем, что пытаемся забыть наказание предков; но об этом, разумеется, позже.
Третье следствие теории города состоит в низком коэффициенте счастья - проводились опросы, все в этом духе. //на мгновение я забыл, что хотел вывести этой теорией, забыл язык начала теории, перешел на свой обычный стиль, задумался, не стереть ли, но позже плюнул и писал и писал и писал и вновь писал ибо полистилистика существует не только в моей голове ибо мне было что писать потому как писал я правду для себя одного но ложь для всех// Счастье у всех свое, не поспоришь. У города как у «индивидуальной» единицы тоже наверняка есть свой индекс счастья и он наверняка куда как меньше, даже меньше моего. Хотя я счастлив, по-своему; данное следствие состоит в противоречивости самой дефиниции счастья как категории неизведанного - взять шоколад, от которого тысячи в восторге, но у трех аллергия и все в этом духе. Вспоминается картина из синематографа: заросшие каменные джунгли, человечество умирает, природа делает ход е2-е4, столетие - и вполне себе классическая пыль. Город сливается с миром, кости - пыль, наши надежды - пыль, наша вечная любовь - пыль, дайте лишь пару тысячелетий. Так что есть счастье в теории города? Бросить свое насиженное место, свой образ жизни, когда кончается бензин - не заливать бензобак, дать асфальту треснуть и обнажить кости этого города-громадины, этого дряхлого старика, которому мы обязаны своими повадками, диалектами, своими сильными икрами (сходи-ка с севера города на юг). Теория в том и теория: перестать быть собой, а стать кем-то, кто устраивает город. Следствие этого следствия будет в повышении городского индекса, а если это желание искренне, самостоятельно и не навязано - то и любой смирившийся, не задумавшийся о бессмертии, но признавший свою скоротечность (чайлдфри в масштабах вселенной) как раз-таки станет подобный нам, принимающим любую сентенцию и дефиницию бытия, и отцепляющийся от дряхлого тела нашего старика-города.»
Товарищ Антона жарко застонал:
-Это противоречит правилам! Беленский, напомни-ка правила этих твоих технологий//не моих, их классификацию Антон взял у Светенко, эта милая женщина предложила проблемные дебаты, я только ее голос, понимаешь/ еще бы и нет. Так все же?/ Правило первое - стаканы не могут опустошаться/ о, honey, you so sweet and.../опустим нежности. Второй аргумент товарища в пользу безработицы! Если вы еще дышите, то прекратите, а то мы не услышим.
-Беленский напился, - констатировал товарищ. - Итак, второй аргумент - я предоставлен сам себе. Фиксанул, Краб? / Я слежу за ним, comrade, от меня он никуда не денется, - прошептала любовница, стискивая крабье плечо в любовном объятии и, разумеется, мешая ему фиксировать второй аргумент. / Славно. Не мне объяснять вам, что это такое - своенравие, подобие моему, мои продирания глаз к полудню, мои обеды наскоро из того, что осталось со вчера, мое вчера, не предусматривающее сегодня. Так, Эйгон, имею я право дополнить аргумент, уйдя немного в сторону? Поставить свечку Богу Косвенности. / Развлекайся, че/ Да, немного влево, но не сильно. Суть в том, что раз уж я предоставлен сам себе, то я могу в любой момент, в мгновение ока найти себе подработку/ протестую, завопил Беленский, чуть не опрокидывая кружку/ , слушай, можно я закончу? Подработку, которая по всем правилам позволит мне быть предоставленным самому себе и не умереть с голоду, если у моего организма возникнет такая необходимость. Я брошу ее, когда набью холодильник на завтра и послезавтра. И вновь буду спать до обеда, исключая всякую возможность...