-Я понял, понял, я так все понял, - пьяно смеялся Беленский. Тот Беленский. Не успевший влюбится, променять город на другой город, промокнуть под дождем, не успевший порвать на части сердце любовницы товарища. - я понял, к чему он ведет. О, игрок! О, собака! / Не зарывайся, - улыбнулся товарищ/ Вы видите? Я вижу: я слишком хорошо прорабатывал технологию с Антоном, то есть он хорошо прорабатывал ее на мне. Сейчас он все извертит, искрутит. Товарищ сведет все к пошлой общности и подведет меня к тому, что я тоже безработный, что любой - безработный, что любой - предоставлен сам себе, что работа - тоже своенравие, что любовь - своенравие, что я, пожалуй, куда как хуже, чем он пару десятков лет назад.../ так ведь так и есть, - не мог перестать улыбаться товарищ/ все смеялись/ так не пойдет, - говорил Беленский, отвечай прямо, без своих уловок, ограничиваясь только этой стороной, черти что, товарищ, все как всегда, а я так надеялся, что хотя бы в этот раз/ что в этот раз? - тихо спросил товарищ. Он вновь задумался о том, о чем задумываемся мы все, кроме Беленского и любовницы. / что хотя бы в этот раз я выведу вас на чистую воду. / Пей лучше, - помолчав, сказал товарищ. - Не получится у нас дебатов, наверное, особенно когда ты так серьезно к этому относишься.
Над столом висит пауза. Можно расслышать, как Беленский с надрывом в голосе спрашивает:
-А к чему тогда серьезно относится, как не к этому?
Также можно расслышать, как товарищ говорит:
-К чему-то значимому. - Разумеется, товарищ не может не вспоминать все, что вспоминают за столом почти все; благо, что нет Антона; Краб ковыряет пальцем стол; любовница тактично не шутит и озирается по сторонам. - Остальное - игра, не больше. Дебатам - баста. Пьем?
Оживший стол в один голос кричит: «Пьем!» и даже, кажется, кричит это Беленский, не представляя, что через два или три дня все изменится и он вновь станет не тем, кем является теперь, ибо в этом и есть самая суть двадцатилетия - меняться чаще, нежели меняется взрослеющее лицо.
Что есть выбор? Маленькая вольность: решение, будто бы ты именно здесь и именно сейчас знаешь себя настолько хорошо, чтобы отбросить прошлое и будущее, раствориться в себе нынешнем, в индивидуальном и собственном же желании. Но так ли это? Мы, несчастные, идем по пути наименьшего сопротивления - даже лучшие из нас, что могут позволить себе выбрать неподъемную тяжесть на душе, даже эти могучие атланты духа знают, что их трудности и тяжести - всего лишь необходимая легкость для испытания их, тогда как легкость в привычном понимании для этих лучших из нас подобна смерти.
Мы идем по пути своенравия - мы находим хороших женщин, чтобы превратить их в чудовищ, а чудовищ пытаемся изменить. Но сами мы, увы, не меняемся. Запертые, мы ищем выход из комнаты чрезмерной и самолюбивой индивидуальности, но находим чересчур поздно; лжецы, оспорившие это, всего лишь боятся признать эту прописную истину.
Так возможен ли выбор?
Нет, однажды он сделан за нас - нашими надеждами, страхами, мечтаниями, шумом нашей крови, молекулами и тканями наших же тел. Пытайся - не пытайся, смысла не прибавляется ни капли. Мы заперты внутри себя самих же: среди сотни блудниц мы найдем единственную чистую душу, запятнаем ее и оставим на растерзание зверю; сами же выберем первую блудницу из ста, некогда бывшую чистой и растерзанной, а через сто человек и нашу, выбранную своим самолюбием чистую душу, выберут, не задумавшись о рваных следах от когтей; в этом есть я и мой товарищ, в этом состоит так же и Краб; в этом и состоит этот самый выбор. Можно долго рассуждать о подобном, но факт к факту: я - не Беленский или кто-то еще, я - это я; я гораздо хуже их всех, потому что не веря в выбор, я все еще выбираю и ищу знакомое лицо в городе, которое однажды разбилось о него, и мне не хватило сил, чтобы стереть с него кровь.