3
Я спросил тихо:
-Скажи мне, скажи пожалуйста - разве за это?
Керженцев молчал. Мы с ним курили на предпоследнем этаже башни. Наскальные картинки плясали, озаряемые светом моей зажигалки, его солдатских спичек. В дыры задувал майский ветер, ногам было холодно; он молча крутил пальцем, вырисовывал полукруги, словно бы объясняя - но объяснять ему было нечего. Я продолжал:
-Да уж, молчишь, Юра. Молчишь... Думаешь, будто бы спрашивая, я опровергну - будто бы услышав твой ответ, я скажу, как ты неправ и предложу свой вариант. Что-то в этом духе? Но ответа нет и у меня. Я ни черта совсем не знаю. - Раздраженно махнул рукой в стену. - Только эту чертовщину и помню, ее бы объяснить попытался. Но не могу. Наверное, ты разочарован.
Керженцев молчал. Покачал головой, но молчанья не нарушил.
-Знаешь, Юра - все это выглядит так неправдаподобно, что Вавилон становится реальней, Джйотиш должен преподаваться в школе, а мы должны постоянно куда-то брести. Я задыхаюсь почти всегда. Задыхаюсь и думаю: мог бы я не задыхаться, если бы Вавилон мог быть невозможен. Если бы со следующего этажа, куда мы поднимемся, докурив, не упала Таня. Или не прыгнула. Или ее кто-то не столкнул - это возможно. Но это, - опомнился я. - прерогатива моя, а не твоя - мои вопросы, на которые отвечать мне. А тебе на другой. Так за что вы воевали, Юра? Я дал тебе столько времени подумать. Я столько тебе рассказал и показал - ты сам мог убедиться, ты сам не узнаешь ни единой улицы, что там говорить - вместо Метизного новая многоэтажка, никаких тебе конфликтов с Чумаком, все в прошлом. На подступах к штабу в трубе открыли новый парк неизвестно для кого - чтобы вандалы спустя три дня сломали пьяными ударами две урны, вот тебе протест, хваленая «гражданская позиция» Беленского... Юра! - взмолился я. Меня бросило в жар - я больше не мог говорить. - Скажи мне, дорогой мой лейтенант, посмотри на это, погляди на меня перед последним этажом этой проклятой башни - погляди и скажи наконец, за что вы воевали? Победили ли вы? Отстояли ли этот город и его будущее - нищее, безрадостное, такое, в котором здоровяки вроде Краба просиживают штаны за письмами, а влюбленные в жизнь мальчишки вроде Беленского вынуждены бороться за самих себя - и неизменно проигрывать?! Скажи, скажи мне! - я кричал на него, а он все молча курил. - За что ты воевал? За что находил в себе силы вставать и идти, видеть смерть на кончике сигареты, знать, верить и чувствовать? За что, Юра, ну скажи наконец!
Мы долго еще молчали. Он прошелся, пнул ногой камень. Улыбнулся как-то криво, поправил очки. Сказал:
-За мой Киев. За то, чтобы и здесь он был.
-О, я говорил тебе про Киев! - горько вскричал я. - Говорил про светлый праздник, про сорванные с женщин ленты!
-И я ненавижу тебя за эти новости. - признался он. - Ненавижу всем сердцем: куда больше, чем тех, кто срывал. Ругают не дождь - но мальчишку, что кричит о дожде, когда ты его совсем не ждешь и расслабился в кресле. За что я воевал, Антон? Да как тебе сказать. За вечное - за добро; разумеется, не за твой город, который ты так любишь называть другим городом, разумеется, не за тебя - какой ты теперь. Ты, кажется, упомянул Беленского? Так странно, - сказал он, постукивая костяшками пальцев по стене. На ней схематично был изображен уродливый силуэт с кудрявой головой, чуть ли не в два раза больше остальных силуэтов. - но мне кажется, что за него, пожалуй, я и воевал. А странно это потому, что разговор наш с тобой очень сильно напоминает двух других спорщиков, да еще и одного медика. Беленский не медик?
-Нет. Но хотел им быть. Беленский учит иностранный; впрочем, без особого успеха.
-За любовь, - неожиданно продолжил он отвечать. - за честь и достоинство. За веру.
-Я разве не говорил тебе о деле против...
-Веру, а не церковь. - поправил меня Керженцев. - Свои дела оставь при себе. Не поп меня от смерти уберег, не случай, не мощи, не, тем более, твои дела.
-А кто?
-За детей, - не ответил Керженцев. - ты показал мне, Антон, очень многое за время нашего знакомства. Знаешь, что больше всего мне не понравилось? То представление в школе. Те старики, которым не то что сидеть - думать больно. Дойти до той школы для них - мучение, а ордена тянут слабую грудь. Каждый их шаг - это вызов, это дух, сила, что больше твоей и моей, в одном старике силы больше, чем во всех учениках этой школы. И перед ними - все это лицемерие, эта наигранная память, эти серьезные и детские лица. Ты живой человек, Антон, и в головы других проникнуть не можешь; да ты даже в свою влезть никак не можешь, чего уже - остальные... И ты не чувствуешь душ, желаний, мечты, вырубцованной на иссохшейся коже. - В глазах Керженцева стоят слезы, когда он говорит мне это. Его руки чуть не заламываются.