Он медлит, прежде чем продолжить. Я закуриваю новую. Мы на шестом этаже башни вместе с Юрием Керженцевым, персонажем книги Некрасова, более живым, нежели я, Краб, мой товарищ, наша любовница и бывшая кошка Тани, которая теперь вынуждена жить с другой. Мы - мертвецы после одного неосторожного шага. Он - тело и кровь, даже будучи трижды убит на черно-белых страницах...
-И вот они стоят. Эти девочки в коротких юбках, в рубашечках, в пилотках. С проколотыми пупками, жвачками за ушами, с мыслями о мальчиках. Стоят эти мальчики с мыслями о девочках, футболе, своих играх, своей жестокости и нежелании готовить домашние задания. Стоят и поют песню о простом солдате, умирающем солдате, который шепчет о своей маленькой сестре и бедных стареньких родителях. Поют, забывая слова и не попадая в музыку. И ветераны плачут. Не потому, что эти дети думают не о том, о чем нужно; знаешь, Антон, я скажу так: детям о таком и положено думать. Если бы эти дети рассказали этим ветеранам на своем привычном языке о своих мыслях и проблемах, используя сленг и смартфоны, то старики бы плакали от счастья. И я бы плакал от счастья. Я бы знал: дети счастливы. А раз они счастливы и не боятся своего маленького, детского счастья - кто из нас, стариков, взглянет на них не так? К черту, - плакал Керженцев. - к черту! Нет у нас счастья, пока из ста поющих песню только двое хотят ее петь! Пока их заставляют петь, и верить, и помнить, пока их заставляют, ставят не те оценки, когда на них смотрят как на элемент человечества, но не человека. О, Антон! Ты знаешь, против чего я воевал? Против деления на людей и элементы человечества; попробуй скажи, что я воевал не за то! И я бы хотел отдать жизнь за это. Я бы отдал, будь уверен! Жертва бы стоила того, если бы это деление стало навсегда забытым, атавизмом прошлого, всем, - он всхлипывал. - всем тем, что навсегда ушло! Сколько бы ты заплатил за это, мой мальчик? Сколько бы! Ты несчастный эгоист - ты думаешь только о себе. О себе одном, о своей жизни, о своей судьбе, ты такой хороший мальчик, как же, - он трясся. - который всего лишь улыбается, пишет, оставляет изменение мира своему Беленскому и совсем, слышишь, совсем не хочет ничего менять. Знаешь, Антон - из всех вас, нынешних, ты наиболее мне противен. Даже злодеи меняют нынешнее - своим злом. А ты - нет. Ты даже хуже равнодушных. Ты только путаешь - себя, других, единственного честного человека во всем повествовании, того, кто жаждет перемен, разумных ли, безумных ли, но жаждет; ты нашел единственного порядочного человека, чтобы сказать ему, что мир абсурден и потому он должен страдать, не понимая, что на чашах безумных весов больше - ты или целый мир. Я ненавижу тебя, Антон! - он плакал, сидя у стены, громко, проглатывал окончания - и я плакал вместе с ним и мне не было проще, а лишь тяжелее с каждым разом. - Сильнее, чем ваших начальников, ваших воров и убийц, ваших шлюх и продажных журналистов! Тебя! Тебя, который не верит в свое учение, который только и делает, что живет в выдуманном мире и который, - он помедлил. - не хочет ничего изменить.
-Но разве я могу? - только и сделал, что спросил я у него.
-Да. - после паузы ответил он, утерев слезы. Мой лейтенант был строг и серьезен. - Ты знаешь, где твой путь и в чем. Он связан с другими.
-Юра... - тихо спросил я. - Ты о работе по специальности?
-Да, - очень серьезно сказал он.
Мы молчали. Я знал, что он прав. Он молча глядел на стены шестого этажа моей башни, сплошь усеянные вариантами правил бесконечных игр, которые я вел. Прежде чем отправится на седьмой (мавзолей памяти о Тане), мы выкурили еще по одной.
«Беленский, не удивляйся, но это Краб. Забавно, вот и ты в списке. На обратной стороне нарисовано кой-чего - не обращай внимания, это я так, баловался. Чего бы и нет.
Кончай это дело. До добра не доведет. С любовью там своей крутись сам, но в плане баррикад и слов в рупоры аккуратней. Слышал я тут в пивной, что дело такое, опасное. Сам знаешь: в пивных чуть ли законопроекты не подписываются. Врать тут не станут - это же не газеты или радио.
Любовница передает привет и больно меня кусает - бесится из-за тебя. Ох уж эти бабы, правда?
Твой Краб»
Где проводница? Дверь гремит; закрыта хреново и вряд ли на ключ. Герой решает проверить: поворачивает задвижку, движение ручки - и да, дверь открывается на ходу, классика. Проводникам не лень только деньги собранные считать, остальное же - как-нибудь само, потом, пока петух не доберется своим клювом до бедер. В пути - четырнадцать часов. Топить хоть перестали, заметил про себя Герой, еще немного - и можно будет убрать на третью полку ненавистное, проклятое богом колючее одеяло...