И еще Герой чувствует, что только это сказав, все изменится. Кто-то обязательно это услышит и, удивленный, упадет перед ним на колени и поверит, как не верил никогда прежде.
Пустая пивная. Диалог на грани отчаяния между двумя - теми, кому еще осталось дело до всего этого.
Краб (пьяно, в сторону):
-К черту тебя, дурак, вечно ты...
Антон (совсем его не слыша):
-...и я, безусловно, не могу винить. Так бывает, дружище.
Краб:
-К чему мы пришли?
Антон:
-Все к тому же. Что-то происходит, но не с нами.
Краб:
-Почему ты ее не спас?
Антон:
-Потому что ее не нужно было спасать. Кажется, что если бы я захотел ее спасти, я бы только все ухудшил. Плохой разговор. Где все?
Краб:
-Как обычно. Беленский откололся.
Антон:
-Я рад! Потому что он умный мальчик. Потому что.. а, давай выпьем. Мы кого-то ждем?
Краб:
-Товарища и любовницу. Придут как закончат. И снова начнется, дорогой мой Антон. Ты защитил свой диплом?
Антон:
-Защита завтра. Выпьем же, выпьем. За любовь и Беленского, чтобы он никогда больше сюда не приходил, чтобы он больше не знал никого из нас. Пусть будет вне этой и той стороны. Пусть любит, живет, ходит по своим митингам, выкрикивает дурацкие лозунги, что-то меняет, за нас живет; пускай, правда, Краб? Над ним никто не посмеется. Семью он заведет. Смеяться да улыбаться не будет, как мы, дураки такие страшные. Заживет жизнью волгоградца, чего уж там.
Краб (грустно):
-Ты вновь о своем чертовом Вавилоне?
Антон:
-Иначе нельзя. Выпьем за Беленского.
Краб:
-И за Таню.
Антон:
-И за Таню.
Входят мой товарищ с любовницей.
Товарищ:
-Как, вы пьете без нас? Мудачьё!
Послесловие
Предположим, существует некоторое пространство, смежное с этим, где возможна такая реальность, совмещающая в себе «эту» и «ту» сторону: что-то вроде лужи, натекшей из-за некачественного дорожного ремонта любой из дорог славного города-героя. В такую лужу наступает Беленский, и она долго сохнет на его ноге и, кажется, замачивает носок.
Беленский шагает, не слыша хлюпания: Беленский забыл о гражданской позиции, забыл важных друзей, таинства влечения к зрелой женщине (так же именуемой Любовницей/блудницей из города с высокой башней), выступлений, народного духа, веков почитания декабризма, своей бессмысленной учебы, какой-то неизвестной Тани. Он, влюбленный, идет к своей любимой, не подозревая, что внутри себя создал некий прецедент и, кажется, помог своим друзьям осознать что-то витающее и непонятное.
Я вижу Беленского и не вижу никого больше. Больше никого и нет. Они закрываются в пивных и бередят незарастающие раны. Они хохочут, но им не смешно. Они строят теории, пишут письма, играют, не получая удовольствия. Фоном у них играет музыка - разных жанров, стилей, годов. Они экспериментируют: повторяют запахи, пытаются их описать, изредка читают хорошие книги, живопишут о себе самих же, и стараются не глядеть в разбитые зеркала, в свои разбитые, искалеченные души. Они ждут мессию из Нижневартовска - и, черт меня побери, он едет к ним поездом, пытаясь соблазнить «итальянку» из Мегиона. А Беленский не предполагает виноградин. Он влюблен и, кажется, влюблен насовсем, даже если разочаруется в любви.
Керженцев для Беленского - пуст. Стихи для него - всего лишь складные слова. Он видит долгострой перед мостом у поймы реки Царица просто долгостроем; никаких тебе башен. Он, в отличии от всех остальных, не вавилонянин. Он просто так предал город-питон, чтобы потом предать город-спутник. Беленский - новый тип человека, что посещает пивные, но излечился от пагубных их влияний; я безумно люблю моего Беленского; он пальцем вытаскивает виноградину из стакана и глотает ее, почти не жуя.
И если и существует такая форма литературы, которая бы объяснила поведение отдельно взятых людей в рамках отдельно взятой концепции /читай - Джйотиш, или любую другую концепцию мироустройства/, то Беленский смело ее нарушает. Он слишком молод для разочарования. Чего и говорить: вместо выражения своей гражданской позиции, вместо баррикад он, не думая, выбрал тепло женщины, тем самым предопределив свое место в обществе, в городе и точке времен, пока другие сдержанно слушают мальчишку-педагога, неутомимо и в тысячный раз рассказывающего про стороны, не забывая, впрочем, бегать за призраками в полутемных аллеях города с разрушенной и собранной вновь башней.