— Ну, что?
— Там мальчик, — объяснила Бабка, — белокурый, такой. Кудрявый. Одна голова и часть позвоночника… С–с–с-учий мир…
Бригада усадила старика на место кваза и покатила домой.
Тьма, всё никак не могла прийти в себя. Пашка вливал в неё бодрости и спокойствия. Она немного начинала соображать, и тут же снова проваливалась в чёрный психоз.
Не плакала. Нет. Просто мысли у неё начинали путаться и Танечка уходила в бредовое беспамятство. Она закрывала лицо руками, начинала раскачиваться и тихонько стонать.
Бабка скомандовала.
— Короткий, останови.
Перегнулась через несущую ферму, достала из ладанки шприц и полкубика вколола Танечке в бедро.
Пашка следом вплеснул волну самообладания. Перекорячился на средний ряд, поднял Тьму и посадил себе на колени. Прижал. Пользуясь телесным контактом подавил в её мозгу все очаги возбуждения. Танечка затихла.
Бабка спросила:
— Усыпил?
Скорый покивал:
— Да.
— Ну и правильно. Ох Тьма! Чувствительная, какая! Если честно сказать — мне и самой от такой картинки не по себе. Но какая непослушная! А! Вот чего она пошла за подсолнухи?
Беда объяснила:
— По–маленькому пошла.
— А что, нельзя было за луноходом все дела сделать? Ну ладно. Хреново, конечно, но будет ей урок.
Скорый приопустил спинку Таниного сиденья, пристегнул девушку ремнём безопасности, так, полулёжа, она и поехала. Спящая.
Как и подсказала Анюта, завернули в Воскресенки. Заехали в село с севера и сразу покатили к школе. Поближе к борщу и свежему хлебу. Разбудили Тьму, и всем гамузом зашли внутрь.
Но столовая оказалась закрыта.
Со второго этажа спустился мужичок.
— Здравствуйте. Вы к кому?
Бабка объяснила:
— Мы к маме Рае. Борщеца похлебать.
— Она занята. В лазарете.
Скорый насторожился.
— А что у вас случилось.
— У нас горе. Любушка на мину наступила.
Скорый встрепенулся.
— Где она?
— Наверху, в лазарете.
Пашка метнулся наверх. Бабка крикнула вслед:
— Скорый, стой! Может не надо?
— Там женщина умирает… Я не могу. Прости Бабка.
Та махнула рукой.
И он, через две ступени умчался на второй этаж.
В первой же классной комнате стояли несколько больничных коек. Все пустовали, кроме одной. Которую окружили люди.
Над Любушкой, вовсе не женщиной, а той самой девочкой, которой Бабка подарила золотую клипсу, склонился мужичок. Знахарь. Над его руками, которые лежали на груди раненой, клубилось неяркое сияние. Знахарь слабый.
Пашка, ни слова не говоря, подошёл к лежащему ребёнку с другой стороны, растолкав стоящих вокруг, наклонился и тоже положил руки ей на грудь. Просканировал организм. Про себя выматерился. Ноги превратились в месиво. Крови потеряла больше половины. Спросил.
— Спек вкололи?
— Нет, — ответил знахарь, — не вкололи. Боюсь, сердечко не выдержит.
— Ладно. Давай работать. Живца ей дайте глотнуть.
— Она не глотает. Она же без сознания.
Мазур строго спросила:
— Катетеры есть?
— Да.
— Давайте.
— А вы женщина, кто?
— Я врач. Хирург. Давайте катетер. Быстро.
Ванесса сняла шлем, бронежилет и куртку. Осталась в одной безрукавке. Ей подали тонкий резиновый шланг.
— Пойдёт?
— Да, пойдёт.
И Мазур, осторожно проворачивая, через нос, по сантиметру, ввела трубку в девочку.
— Воронку!
Ванесса сняла с пояса фляжку и плеснула в шланг живца.
— Пусть, пока, побудет так. Возможно понадобится ещё раз поить. Глюкоза есть?
— Есть, вроде бы.
— Быстро проверьте. И найдите капельницу. Ребенок много крови потерял.
Местный знахарь, по какой–то негласной договоренности, поддерживал сердечный ритм и экскурсию лёгких. А Пашка вливал в девочку свою жизнь, постоянно оживляя угасающие процессы в мозгу, заодно сращивая кости и латая мягкие ткани ног Любушки.
Скорый не помнил, сколько времени так пролечил. Ему подставили стул, и он опустился на него. Стало полегче. Но, в конце концов, Пашка всё–таки выключился. Потерял сознание с чувством удовлетворения. Раненая будет жить и даже бегать. По крайней мере, ей не придётся лежать полгода в постели.
Очухался на соседней с девочкой койке.
Сразу поинтересовался у сидевшей рядом Ванессы.
— Ну, что?
— Нормально. Если бы не вы, Павел Дмитриевич, девочка бы погибла. У местного лекаря просто сил бы не хватило.
Пашка сел. С другой стороны от Любушки, на койке лежал бледный местный знахарь. Без сознания.
Да… Недёшево обходится такое лечение.
— Ну, ладно. Поехали домой.
Тут вступила мама Рая:
— Да какой там «домой»! Ты же еле дышишь. Отлежись. Пойдёмте, я вас покормлю. А ему сюда принесут.