Бабка ещё придвинулась и зарассуждала дальше:
— Мне кажется, ты даже не задумываешься о том, чтобы что–то там отнять, кого–то там унизить, потешить самолюбие за счёт тех, кто слабее. Ты наоборот. Вон — пансионат строишь. Спасать имунных намерился… Ты вообще какой–то… Не сказать, что тебе на себя наплевать… Но…
Она покривилась, показывая недоумение.
— Ты уже четыре элиты завалил. И руберов с десяток. Если не больше… Четыре штуки элиты!!… Это же с ума сойти!… Один «зелёный» чего стоит! Такую махину укокать… До сих пор с содроганием вспоминаю. Чтобы такую тварь упокоить, так это Полис бы половину городского гарнизона положил. А ты как–то… Пфф.
Она пожала плечами.
— Ты этих элитников не считаешь, не ставишь зарубки, не отрезаешь когти там или рога, не хвастаешь на каждом углу… Малохольный ты, короче. Тебе самолюбия не хватает. Безнадёжно не хватает. Не обижайся…
Скорому всё это действительно как–то в голову не приходило.
— Ну, и что ты предлагаешь? Хвастать на каждом углу? Что делать–то?
— Ничего. Ровным счётом ничего не надо делать.
Бабка наклонилась и поцеловала его в щёку.
— Вот такого я тебя и люблю. Я тебя сейчас умыкну. Но не волнуйся — не насовсем.
— Да я и не волнуюсь. Не к стоматологу же, — Пашка не смог удержаться от смеха.
— Ты… Ты — засранец! Нашёл с чем сравнить! — Бабка треснула ему символический подзатыльник.
— Да ладно тебе, Мила. Не кипятись. Нам с тобой подумать надо. Сильно подумать. И мне кажется, мы сможем найти выход.
— Выход откуда? И куда?
— Неправильно выразился, — огорчился Пашка, — нам надо как–то наш треугольник…
— Разорвать?
— Нет. Наоборот. Укрепить и сделать безболезненным. Ты же, наверняка, ревнуешь. А это плохо. И Таня тоже…
— Вот и я именно про это. В тебе нет самолюбия.
— А самолюбие–то тут при чём? Господи! Далось оно тебе.
Бабка посмеялась тихонько.
— Другой бы ходил, задрав нос, героем бы себя чувствовал. В Улье женщин дефицит, а у тебя сразу две. Любой мужик сидел бы в «Каспии», рассказывал в подробностях и картинках как он жарит двух баб… А ты… Тебе, видишь ли, надо, чтобы мы не страдали.
Пашка вздохнул:
— Мила, я же не пацан. Зачем мне эта дешёвая слава? Сама подумай… Что это за победа? Победа над женщиной… Это чести не прибавляет. А приобрести друга, в любимом и любящем человеке, намного дороже, чем зависть самцов всего стада. Вот скажи… Ты мне друг?
— А ты что — сомневался?
— Вооот. И это ценнее чем интимные победы или глупая похвальба. А то, что мы в постели ладим, это только бонус к дружбе. Приятный, не скрою, и желанный бонус. Вот так я мыслю.
Бабка оглянулась на спящую команду.
— Это ты всех усыпил?
— Нет. Они сами уснули.
— Добавь им сна. А то…
Через час, Мила встала с тахты, взяла полотенце и пошла голышом в туалет. Через некоторое время вернулась. Сообщила.
— Вода в кранах есть.
— Ты что — мылась? Холодной водой?
— Нет, Паша. Я просто полотенце намочила и обтёрлась.
Она села рядом.
— Вот ты скажи… Как ты ко мне относишься? Только честно.
— Не буду говорить «люблю». Слово какое–то затёртое. Я тобой дорожу и я для тебя на многое готов.
— Угу… А вот Тьма?
— Что, Тьма?
— Как ты к ней…?
— Таня тоже дорогой для меня человек. Я не могу от неё отказаться.
— Кхм… А твоя бывшая. Ну, та, которая «там» осталась.
— Лариса?.. Лариску я люблю. Я её никогда не забуду. Тысячу лет буду жить и не забуду.
— Мда… Кхм… У тебя, Паша, большое сердце.
Пашка пожал плечами. Что, мол, поделаешь…
Бабка встала. Натянула бельё, повернулась спиной.
— Застегни лифчик. Спасибо.
Развернулась.
— Ладно. С Татьяной я поговорю. Чисто, по Бабий. Попла'чусь, пожалуюсь… Поди найдём общий язык, не дуры.
И пошла на свою тахту.
Только она улеглась, как Ванесса резко села на постели и чётко сказала.
— Да, я слушаю…