— Ладно. Поцелуй меня и катись.
На том и расстались.
Вроде бы пустячный случай. Подумаешь — ребёнок вообразил себе невесть что. Но на душе остался горьковатый осадок.
— Что этот сучий мир делает с людьми? Что он делает с детьми? Надо что–то менять.
— А что именно ты собрался менять? — спросила Бабка, и только тут Пашка понял, что говорит вслух.
— Я вот думаю… Кем бы была эта девочка там, в нормальном мире. И какие перспективы у неё здесь… Четырнадцать лет ребёнку… Она уже думает и чувствует как взрослая девушка. Вот скажите мне, женщины, как выкручиваться из этой ситуации? Я не могу ей сказать правды. Там возможен даже и суицид… И лгать ей… Она же всё чувствует, малейшую фальшь.
Бабка пообещала:
— Мы, Скорый, подумаем над этой проблемой. Думаю — решим.
— Спасибо.
И луноход попёр по старому Бабкиному маршруту к Чёрному Острову.
Практически везде, ехали по асфальту. Хоть старому и разбитому, но всё же… Только за Усть–Каменкой повернули направо и пошли по просёлкам.
Километров через пятнадцать и просёлки кончились.
Бабка села за руль и повела багги по просекам, лесным полянкам и звериным тропкам. Брода через узенькую речку искать не стала. Прямо с разгона вошла в воду, за пять секунд переплыла на другой берег, выбралась на песчаный пляжик, и снова въехала в елово–сосновый лес. Закрутилась по только ей знакомым тропинкам и лужайкам, пересекая ручейки и прогалины.
Выскочила точно к селу Камышта. Вернула за руль Короткого, и тот, по добротному асфальту направился к Уйтаку. На поле слева остались пять разграбленных пикапов. Покойных муров видимо подъели местные твари.
Танечка сказала в шлем:
— Я только тут, когда покойников раздевали, поняла — куда я попала…
Подумала маленько, и добавила:
— И, знаешь, Паша — не жалею. И… Ладно, я тебе дома всё скажу.
Все понятливо хмыкнули. Даже Дед.
А Бекас проронил:
— Вы и тут уже пошалили… Шустрые.
К Чёрному острову следовало бы повернуть направо. Но свернули налево к указанному квазом селу. Подъехали.
Это даже не село. И не деревенька. В чистом поле у железнодорожной станции три одинаковых, крепеньких, кирпичных дома. Видимо это работники вокзальчика жили непосредственно у места службы.
Подкатили к крайнему жилью. Кваз вылез, по хозяйски открыл створки гаража.
— Загоняй.
Короткий помотал головой:
— Нет. Не пролезем.
Тогда Бекас закрыл гараж и распахнул ворота. Луноход закатился в ограду. Все вышли, поразминали затёкшие ноги. Пашка спросил:
— Часто перезагружается.
— Период — где–то тысячу двести дней. — Ответил Бекас. — Пошли в дом.
Он достал из–под бочки, стоящей на кирпичиках у крыльца, ключ, открыл висячий замок.
— Проходите. Вот тут я и засел, когда попал под внешников с мурами.
Пашка огляделся. Следов боя — никаких. Чистенький дом, на полу самотканые дорожки, на окнах расшитые занавески, на кухне самодельная мебель.
Бабка поинтересовалась:
— Наверно давно дело было?
Бекас достал свою книжечку, полистал когтем.
— Девять тысяч восемьсот девяносто шесть дней.
— Ого. Так ты старожил?
— Я — основатель Города Сестёр.
— Ещё не хлеще! А чего ты в Полисе делал?
— Выяснял обстановку, насчёт сотрудничества нашего анклава со столицей.
— Ну, и как?
— Никакого сотрудничества. Полис ещё не готов к этому. Слишком опасно. Автономия нас больше устраивает. Ну, что, отправляемся?
У Павла было такое впечатление, будто он приехал к дальним родственникам в деревню. Никаких покойников и тварей. Только рожа кваза иногда заставляла передёрнуться. Да ещё женщины, вооружённые до зубов несколько шокировали. Да ещё спокойная уверенность в навыке безупречной стрельбы и в силе своего дара. А так, — обыкновенная земная обстановка. Ничего необычного. Пашка хмыкнул иронично.
— Э-э, — остановила Бекаса Бабка, — а машину что — бросим?
— Ну, да… — задумался кваз, — даже не знаю.
— В лесопосадку спрятать? — предложил Короткий. — Ветками завалить.
— Давай попробуем. Посмотрим, что получится, — согласилась Бабка.
Через полчаса работы тесаками, в двухстах метрах от жилья, в защитной лесополосе, что вдоль железной дороги, укрыли пепелац. Отошли, посмотрели с одной стороны, обошли, посмотрели с другой. Хорошо замаскировано. И пошли к хутору.
Снова вошли в дом.
— Ну? И что теперь? — сгорала от нетерпения Бабка.
— Сейчас, — успокоил кваз, и подошёл к глухой внутренней стене.
Он приложил ладони к побелённой поверхности и закрыл глаза, тяжело засопел и даже застонал. Все недоуменно переглядывались. С минуту ничего не происходило.