— Ну, как? Где тут зеркало?
— В коридоре.
Пашка освободил проход. Помотал вслед головой:
— Совсем ребёнок…
Бабка спросила у товарищей:
— Ну, что? Будем пробовать сделать «белую»?
Когда довольная собой Габри вернулась на кухню, её уже ждали белая и чёрная жемчужины и горсточка грибной паутинки.
Бабка и Ванесса уложили исходные материалы, так, как положено. Надя зажмурилась, в кулачках щёлкнуло и Габри потеряла сознание. Скорый успел её подхватить, посадил к себе на колени, подставил плечо под поникшую головёнку, отследил организм. Перетрудилась девочка, перегрузила нервную систему.
Бабка казнилась:
— Вот я старая дура. Не уследила за дитём. Всё хиханьки да хаханьки, а здоровье у девочки не бесконечное. Паша, как она?
— Сейчас, сейчас. Всё исправлю.
Бледность с лица Габри постепенно сменялась нормальным румянцем. Девочка очнулась и первым делом спросила.
— Что случилось?
— Покажи ладошки.
В обеих кулачках оказались белые жемчужины. Бабка с Иглой прямо засияли. Обнялись на радостях… А Надежда недоуменно пожала плечиками. С её точки зрения эксперимент с серьгами принёс намного больше пользы, чем изготовление какого–то белого шарика.
Потом Надежда вспомнила, что сидит на коленях у постороннего мужчины, покраснела как рак и, тихонько, слезла с Пашки.
Укладывались спать.
Бабка с Тьмой снова побросали матрасы на пол.
Бабка выключила свет и улеглась, когда заглянула Габри.
— Мила Львовна… А я что?… Я буду одна?
— Ох! Чтоб меня! Надюшку забыли усыпить!
А Таня позвала:
— Иди ко мне, Наденька. Я тоже, знаешь как боялась первое время… Иди Надюш…
Бригадный ксерокс пробралась на четвереньках и улеглась рядом с Танечкой. Помолчала немного, потом любопытство пересилило:
— А вы, что — обе жёны Скорого?
— Выходит, что обе, — согласилась Бабка.
— А так разве можно?
Танечка вздохнула:
— А кто нам запретит? Ладно, спи. Вопросы днём задавать надо.
Женщины уснули под Пашкиным сонным лекарством.
Где–то, в соседней комнате, Ванесса беседовала с Ульем, чётко выговаривая слова, чуть ли не по слогам. Чего уж она там с ним секретничала, Бог его знает.
И Пашка, со словами, — Господи! Как я устал! — вырубился сам
Глава 52.
Утро Дугин начал с тяжёлой головой и с тяжестью на сердце.
Лежал в постели, разложенной на полу, в окружении трёх женщин и рефлектировал.
Дело не в том, что он устал от вала событий, который обрушился на него в этом мире. Хоть, честно сказать — он действительно устал.
Весь фокус в том, что он потерял себя. Превратился в другого человека. Он растворился в интересах бригады. И вне окружения этих людей, он уже не сможет существовать. Да он и не мыслит такого существования.
Он частичка машины, существующей только для одной цели — выжить. Даже его благотворительность, раньше задуманная немного от щедрости души, немного из меркантильных соображений, теперь становится — инструментом выживания. Она создаёт опору в жизни, фундамент из множества благодарных ему должников.
Самое страшное то, что он ежедневно кого–то убивает. Тварей ли, имунных ли… И он перестал тяготиться этим процессом. Нет–нет, он ещё не скатился в то состояние, в котором получаешь удовольствие от уничтожения. Но получать «неудовольствие» он перестал. Теперь как–то так… Мимоходом. Ну, убил и убил, что, мол, такого. Он начал относиться к этому даже с некоторым юмором. Видимо, сарказм — защитная реакция психики на непрекращающийся стресс.
А с другой стороны, все, кого он «лишил живота», вели странный образ жизни. Мягко говоря…
Возможно здесь, в этом бардаке, у него есть определённая функция. Обязанность вычищать общество от паразитов…
Зашевелилась Бабка. Скорый посмотрел на звёзды за окном — вставать рано. Надо ещё вздремнуть.
Но сон не шёл.
Каждое утро Дугин просыпался с надеждой оказаться дома. Дома, в своей постели, рядом с женой. С надеждой, что это Лариса положила на него ручку и ножку. И это жена сопит ему в ухо, чуть прихрапывая. Но нет. Не видеть ему больше ни жены, ни детей.
И каждый раз становилось горько и обидно.
— За что?!
Пашка чуть ослабил свечение своего мозга и тут же отрубился, провалившись в темноту искусственного сна.