Глава 9.
Проснулся Пашка рано. Посмотрел на часы — двадцать минут шестого.
Он лежал, уставившись в темноту. В голову полезло нехорошее.
Если рассудить здравомысленно, то возникает вопрос, — А оно ему надо?… На кой чёрт ему этот мир, этот Стикс? Эта смесь улья и муравейника? Эта бредовая ойкумена?
Нет, ну если так — всерьёз подумать… С его семьёй видимо всё в порядке. Дети живы–здоровы. Они там, на месте, в своём настоящем мире.
Лариска…
При мысли о жене сердце вдруг защемило, заныло.
Ларису он любил. Сильно любил. И часто. Почти каждый день. Красивая, горячая баба. Без закидонов и глупых претензий. Может потому, что хлебнула по жизни. А может просто характер такой от природы. Её мать, его тёща, тоже удивительной простоты женщина. Шестьдесят семь старушке. Так она поумней молодых. И Лариска у него тоже — очень умная. Иногда такое посоветует, что и гению в голову не придёт.
Четырнадцать лет прожили. Ребёнок у неё, Виталька, глядя на нормального мужика, пусть и не родного, сразу стал отличником и спортсменом.
Потом родилась Кристинка. Маленькое чудо. Крошечное солнышко. Папина радость. И Пашка всё для неё… Всё…
Накатила тоска. Аж со слезами. И снова встал вопрос — А оно ему надо?
Вся эта беготня, стрельба, погони, эти долбанные муры, эти твари — выходцы из преисподней. Всё это как–то…
Это не нормальная жизнь. Желания жить у него совершенно не было.
Может так же как Машка… Даже ещё проще — из апээса пулю в балду, и привет. Можно ещё проще — выйти на черную речку и потерять сознание. Насовсем. А то, тут глядишь и дырка в башке может зарасти. Жить Пашка отчаянно не хотел. Без Лариски, без Кристинки… Нет. Не хотел.
Бабка со своей бригадой тут уже уйму времени обходились без него. Обойдутся и дальше.
Маша… А вот с Марией всё сложнее. Хоть она не выросла у него на руках, и даже у него на глазах. Так… Соседские детишки. Но сейчас она единственное, что связывало его с той, нормальной жизнью, с памятью о семье, доме, счастье.
— Эх Машка, Машка, — думал Дугин, — как же тебе не повезло. И повезло одновременно. Это надо же было так попасть девчонке. В такой жуткой дыре оказаться. Ну ладно, хоть выжила.
Пашка представил — что почувствует Беда, если он прикончит себя и решил — нет.
Поживёт ещё. Уничтожить свою боль и тоску вместе с самим собой, он всегда сможет. В любой момент. Но надо свою смерть приберечь для серьёзного случая. Распорядиться своей кончиной хозяйственно. Как последний аргумент в какой–нибудь заварушке. А их, заварушек этих, впереди будет ещё ох сколько. Тут за три дня навалилось столько приключений, что там, в нормальном мире, на всю жизнь бы хватило.
Он решил — ладно, поживу. Ради Машки. По крайней мере — есть, за что цепляться в жизни.
Дугин осторожно поднялся, чтобы не разбудить больных, и тихо вышел из бункера.
На дворе чуть светало. Над речкой тьмы висел туман и отсвечивал зеленью. В нём, как в жидкости, плавали светящиеся точки, беспорядочно клубясь и перемешиваясь. Иногда между этими светлячками проскакивала фиолетовая искра. И тогда, со стороны ленты мрака, доносился негромкий щелчок.
Кроме этого щёлкания, ничто не нарушало тишину. Ни пичуга не свистнет, ни кузнечик не стрекотнёт.
Пашка нашёл в развалинах кухни эмалированное ведро, набрал два раза из колодца и вылил в бадью у колодезного сруба. Наверное, поилка для скота.
Разделся до пояса и всласть побулькался в прохладной водичке, разогнал кровь.
Потом вернулся в бункер и сварил пятилитровую кастрюлю риса с тушёнкой и такую же компота.
На запахи проснулась вся бригада.
Скорый объявил час лечебных процедур и принялся сращивать кости и наращивать мясо у раненных. Перестарался. Пришлось снова лечь на свой матрас и минут пять–десять отлеживаться, прихлёбывая живец.
Очухался достаточно быстро. Он вообще, все меньше и меньше уставал от применения знахарского дара.
Пошел на склад. Господи, чего там только не было. Тащили видимо всё, что в Улье имеет хоть какую–то ценность. Нашёл армейские котелки на всех. Вернулся и устроил завтрак. Бабку пришлось кормить с ложечки, растирая кашу и мясо в клейстер. Жевать та ещё не могла и руками двигала неважно.
А Шило очнулся, повернулся набок с помощью Пашки и, с горем пополам, поел сам. Руки у него работали. В отличие от нижней половины. Та отнялась напрочь.
Короткий дометал варево, запил компотом, слез с верхней койки и ухромал. Пашка посмотрел вслед, не стал материться, только помотал головой.
Столько сил потратил, чтобы срастить тому большеберцовую кость, а он нисколько не бережётся.