Потом проверил ещё раз все оружейные механизмы. К вечеру пошел на кухоньку и, как–то… задумался, и нечаянно наварил пятилитровую кастрюлю борща, всё с той же тушёнкой.
Потом, когда все собрались в домике, то на ночь, по старой русской традиции, нахваливая, натрескались Пашкиного варева. И осоловевшие разбрелись спать.
Мария, видимо уставшая бояться, да и успокоенная Пашкиным «лечением», ушла в свою комнату. Пашка с наслаждением разделся, с наслаждением завалился в постель и с наслаждением закрыл глаза.
Но вот уснуть как раз не удалось. Только задремал, на улице тихонько запела гитара. Чисто и светло, с красивым перебором. Потом подключился голос.
Незатейливые слова простенького романса. Но голос! Голос! Голос страдал, тосковал и плакал. На ум пришло где–то услышанное — «трагический тенор».
— Целую ночь соловей нам насвистывал…
А гитара вторила, рыдала и обливалась кровью.
— Город молчал и молчали дома. Белой акации гроздья душистые…
Скорый вылез из постели и, как был в трусах, вышел в коридор.
У закрытой уличной двери толпилась вся бригада в неглиже. Даже сдержанная Ванесса.
Бабка тихо подсказала:
— Шило поёт. Он же музыкалку закончил.
Мария подняла глаза на Скорого. В них плескались слёзы восхищения.
Калитка между участками скрипнула, и гитара умолкла.
Ольга во дворе сказала:
— Шило, ты чего замолчал. Пой дальше.
— Извини, Оля. Извини. Я не хотел тебя будить.
Певец, с гитарой наперевес, вломился с улицы в гостиную. И наткнулся на группу голых поклонников.
— Вы чё тут?
Бабка взохнула:
— Мы тебя, Рома, слушаем. Может, споёшь ещё? Нет. Ну, тогда пошли все спать.
И неожиданный концерт закончился.
Среди ночи Дугин снова проснулся. Сначала не понял — от чего. Прислушался.
Где–то негромко разговаривали.
Он встал, взял один АПС, вышел в коридор. Бубнение шло непонятно откуда.
Первым делом проверил Марию. Заглянул в её комнату — кровать пуста.
Дугин замер, пытаясь сориентироваться. Разговаривали где–то наверху. Пашка вышел на улицу, обошёл дом и по приставной лестнице тихо поднялся к уровню крыши. Осторожно выглянул, поводя над краем стволом.
На коньковом брусе сидели Маша и Шило. Они прижались вплотную друг к другу и завернулись в одну плащ–палатку, спасаясь от ночной прохлады. Шило что–то говорил. Пашка прислушался.
Шило читал стихи!
…Я помню, любимая, помню
Сиянье твоих волос…
Парочка сидит ночью на крыше, смотрит на звёзды, и «он» читает «ей» стихи. Что это означает?
Да, Господи! Понятно, что…
Скорый, так же тихо, слез с лестницы, вернулся в дом, улёгся в постель и, с довольной улыбкой, уснул.
Глава 17.
Утром все вылезли в гостиную на завтрак несколько невыспавшимися. Мария так вообще, на ходу клевала носом.
— Молодёжь, — подумал Дугин, — вечером не укладёшь, утром не разбудишь.
После завтрака Бабка выдала ориентировку:
— Так. Сегодня у нас поездка в Отрадный. Если всё хорошо пойдёт, то, может быть, успеем обернуться два раза.
Шило пробурчал:
— Тут никогда ничего хорошо не идёт…
— Ладно. Будем рассчитывать на одну поездку. В группу войдут Скорый, Шило, Короткий и я.
Скорый спросил.
— Может тебе лучше дома остаться? А?
— Ты хоть понял, что брякнул?! — возмутилась Бабка. — Вы же без меня — слепые!…
Подумала и добавила уточнение.
— И тупые!… Ты, что ли, тварей отслеживать будешь?
Дугин поднял руки:
— Извини. Извини. Не подумал.
Тут встряла Машка:
— А я что — остаюсь? Я не согласна! Я тоже поеду! Только я одна знаю — где стоит ризограф!
Бабка её спросила:
— Беда, ты же хотела быть у нас в группе?
Дождалась согласного кивка, и продолжила строго и назидательно:
— А группа, голубушка, это дисциплина. Прежде всего. Поэтому на все твои «хочу», есть моё «нельзя». Поняла?!
Мария опять нахмурившись покивала.
— Расскажешь сейчас мужикам где этот… Эту хреновину можно забрать. Ну и, что там к нему, — чернила, бумага, ручки, карандаши… Мы первым делом этот печатный станок с причиндалами припрём. А за остальным, в случае чего, можно попозже сгонять.
Беда надулась, обиделась, прямо до слёз.
Шило подсел к ней на диванчик, взял её руки в свои и что–то зашептал. Машка оттаяла, закивала согласно головой, сдула губы. Стрельнула глазами на Пашкину иронично усмехающуюся физиономию. Что–то шёпотом отвечала Шиле.
Короче — сладилось у этих двоих.
Беда объявила:
— Хорошо, я остаюсь. Но вы поможете Роме… Шиле… Шилу… Тьфу. Набрать там кое–чего.
Бабка поёрничала:
— Мадам! Да как же это вы изволили согласиться?! Вот уж — никто не ожидал! Поди, Аньке за игрушками собиралась? Я угадала?