Надолго воцарилось молчание. Я придумывал возражения, перебирая в голове один вариант за другим. Все настолько веские и логичные, что было очевидно — Антон и сам их знает и легко опровергнет.
Потом мысли свернули на Ирен. Мы с ней всего два месяца знакомы, но я уже задумывался о более серьёзных отношениях. В конце концов пора уже и остепенится. Но кто она в этой безумной схеме? Способностей у нее никаких, секретарем работает. Передатчик моего генетического материала в следующее поколение? У мамы кстати, тоже нет способностей, всю жизнь учителем в школе отработала.
— Я так понимаю, ты сейчас себя накручиваешь, представляя, что все мы винтики в бездушном механизме, — прервал молчание Антон. — И никакие доводы на тебя не подействуют. Придется подождать, пока ты привыкнешь к этой мысли.
Он встал, вяло махнул рукой на прощание, и вышел. Я сидел, не зная, не то что мне делать, а даже и думать. Взгляд упал на папку с досье. Ничего нового отсюда не вытащить, все истории посмотрены. Если не считать папку, в которой истории хранились…
Глава 15
Антон стоял, сложив руки за спиной, у окна, задумчиво вглядываясь в черную бездну за толстым стеклом. Тьму с той стороны безуспешно пытались разогнать сотни и тысячи мелких колючих звездочек. Папки в руках у Антона не было, он лишь барабанил пальцами левой руки по запястью правой.
За спиной послышался едва слышный шорох, и Антон обернулся, одарив вошедших доброжелательной улыбкой. Напротив стояли Дэнил и Чеслав.
— Ну вот я и попался, — сказал Антон, качнув головой, словно соглашаясь с собственными словами. — Признаюсь, не ожидал такой прыткости и изобретательности. Что за фокус вы проделали с трансгрессором?
Вместо ответа Дэнил сделал длинный скользящий шаг вперед, самую малость склонился вправо, и почти неуловимым для взгляда движением, врезал Антону в челюсть. Тот отлетел к окну, ударился спиной о стекло и сполз на пол.
— Должен сказать, — все тем же вежливым тоном сказал Антон потирая скулу, — что я не чувствую боли. Поэтому, если ваша цель — заставить меня страдать и бояться, то вы зря теряете время.
— Не беспокойся о нашем времени, у нас его много, — сказал Дэнил, и в его руке блеснул нож.
Блеск размазался в воздухе, и нож по самую рукоять вошел в шею Антона. Тот захрипел и из последних сил схватил Дэнила за запястье. Дэнил не обратил на это движение никакого внимания, принявшись деловито отделять голову от туловища.
Открыв глаза, я первым делом поднял ладонь с папки и потер шею. Сомнительное удовольствие, когда тебе голову отрезают. Потом почесал затылок. Это что получается? Антону когда‑то голову отрезали? По нему не скажешь.
Вообще‑то отрезание головы негативно сказывается и на остальном организме. На Антоне тоже сказалось, я почувствовал. Чего же он разгуливает по городу, как ни в чем не бывало?
По моему родному городу, о котором я так мало знаю. И такое ощущение, что с каждым днем знаю всё меньше, и всё меньше он мне нравится.
Вопросы, вопросы, вопросы…
До того, как отец дал мне грязную рубашку Изаата, всё было просто и понятно. Кто враг, а кто друг. Хотя врагов особо и не было. Ладно, скажем иначе — где добро, а где зло. Но на каждый вопрос теперь, вместо ответа, появляются два новых вопроса. Дошло уже до откровенного бреда: наш город, который испокон веков славился образцовым порядком и трудолюбивыми людьми, содержит кучку антисоциальных дегенератов, которые вроде как нами и руководят. А поведал мне эту страшную тайну человек, которому не так давно отрезали голову.
Что интересно, пришла в голову новая мысль, из всех горожан, эта кровожадная пара, Дэнил и Чеслав, не убила только меня, да некоего Дэгфи, приводившего им жертв. Вряд ли они рассчитывают, что я им кого‑то приведу. И тем не менее, я отделался лишь огромным фингалом.
Приняв решение, неожиданное даже для себя, я вышел из таинственного здания и через час был в своём кабинете, в архиве. Рюкзак с самым необходимым за спиной, отвертка в кармане, универсальный ключ и гвоздодер в руках. Первую дверь в подвал я осторожно вскрыл, вторую взломал не таясь. Шагнул в светящийся круг и через миг смотрел в тот же иллюминатор, что и Антон перед смертью.